ВЕЙСКАЯ ИМПЕРИЯ II

ПОВЕСТЬ О ЗОЛОТОМ ГОСУДАРЕ

Юлия ЛАТЫНИНА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    Когда умер основатель династии Амар, наследник по наущению других распорядился: слуг и женщин из дворца не прогонять, захоронить вместе с покойным. Сделали в Яшмовой Горе дворец, оставили там государя и свиту.
    Мастеров тоже замуровали. Вскоре столицу перенесли, Варнарайн стал провинцией, а наследник запретил варварский язык и прическу, возродил законы Иршахчана и принял его имя.
    Через год, однако, наместнику Варнарайна доложили: на рынках торгуют вещами из государевой усыпальницы. Схватили одного человека, другого. Те, как по волшебству, исчезали. В народе стали поговаривать недоброе.
    Однажды арестовали человека, продававшего яшмовое ожерелье. Наместник лично распорядился привести негодяя для допроса в сад под дуб. Взглянул - и обомлел: вылитый покойный император. Наместник помолчал и сказал:
    - Не было случая, чтоб боги торговали на рынке.
    И велел принести тиски. Принесли тиски, зажали, - преступник улыбнулся, а наместник закричал от боли.
    - Э, - сказал покойник, - ты меня не узнал, а ведь раньше в одной палатке спали! Скоро встретимся.
    Арестованный встряхнулся, обломил с дуба ветку, та превратилась в меч. Взмахнул мечом - сделалось темно, запрыгали голубые молнии, листья посыпались вниз. Арестант исчез. Присутствующие очнулись, смотрят: на всех дубовых листьях мечом вырезано государево имя.
    Наместник велел выпустить всех, задержанных по подозрению в осквернении могилы. Понял, что это слуги и наложницы государя. Много молился. Впрочем, некоторые не верили всей этой чертовщине и считали, что все это были проделки обыкновенного колдуна.
    Вскоре новый государь под каким-то предлогом отозвал наместника в столицу и казнил. Потом покончил с родом. Потом заменил всех варваров, пришедших с отцом, справедливыми чиновниками. Потом рынки запретили, и покойники больше не торговали.
    Из этой истории следует, что усопшие государи могут вернуться на землю в неподобающем обличье и даже иногда принуждены продавать свое имущество скупщикам краденого. Рассказываю я это к тому, что в народе много странного болтали о Рехетте и Даттаме, и даже поговаривали, что в их-де облике на землю возвратились древние государи. На священных треножниках высечено: "Народ всегда прав".
    О, не сомнительно ли это?

***

    В 2167 году царствования государя Иршахчана в провинции Варнарайн объявился кафтан. Никто не знал, что такое, а только по вечерам сядут во дворе чай пить: влетит, руками машет, лепешки ворует. Народ волновался и ругал из-за этого государя. Начальство приказало произвести расследование: слухи о кафтане прекратились совершенно.
    Одна женщина из цеха оружейников, однако, проснулась ночью, чувствует: она в кафтане. Тот копошится так рукавами, старается. Женщина потихоньку схватила со стола булавку и воткнула ее в обшлаг. Кафтан пискнул и пропал. На следующее утро пошла искать: у камня для стирки белья лежит непонятно что: не то еж, не то ихневмон, иголка в боку, глаза золотые, мертвые.
    Через девять месяцев у женщины родился мальчик. Назвали Даттамом.
    Мальчик рос здоровым, очень умным. Хорошо дрался. Мать его, однако, боялась: глаза у него были совсем как у ихневмона, золотые и мертвые.
    Тогда еще люди из цехов жили только в казенных шестидворках: шесть домов, седьмой сад. Заработки на стороне имели редко. Ворота между кварталами ночью закрывались, так что мальчишки меж собой по ночам не дрались. Каждый сезон государь дарил цеху двух баранов.
    Оружейников в Анхеле, столице провинции, боялись, как людей пришлых и колдунов. К тому же считают, что колдун должен держать своих, так сказать "маленьких человечков", всегда занятыми, а то они начнут безобразничать. А у оружейников "маленькие человечки" остались без работы.
    При начале династии община оружейников жила в Голубых Горах, у рудников. Когда приемный сын государя Иршахчана, государь Меенун, искоренил войско, цеху запретили делать мечи и копья. Чтобы удобней было соблюдать запрет, общину перевели в столицу провинции, Анхель. Однако не распустили, чтоб не оставить народ без работы. Потом испортились сами рудники: не иссякли, а именно кто-то навел порчу на людей, и люди стали непочтительны к правительству. Справились по книгам и узнали, что такая порча была уже в конце прошлой династии: горнорабочие мерли в шахтах, а потом мертвецы ночью душили чиновников, а живые кричали: "Нету правды, как ног у змеи." - восстали и дошли с варварами до столицы. Государь Иршахчан, впрочем, впоследствии казнил рудознатца Шехеда по делу "о серебре и яшме."
    Поэтому, когда в 2103 царствования государя Иршахчана неглубокие выработки кончились, из столицы распорядились: переселить людей на равнину, возвести между Орхом и Дивом дамбы и обучить рисоводству.
    Выделили ссуды и семена, предписали чиновникам наблюдать за посевами и церемониями.
    Когда переселялись, начальнику округа попался человек верхом на лошади, половина золотая, половина - пепел, и не уступил чиновникам дорогу. На него набросились с бранью, он вскричал:
    - Эгей!
    Чиновники узнали Ишевика, Золотого Государя, который правил Варнарайном пятьсот лет назад, когда ойкумена простиралась за моря.
    Золотой Государь указал на пепельную половину и молвил:
    - После смерти я был пожалован на должность бога-хранителя Варнарайна. Теперь, после завоевания, провинция распалась на две части. И пока Верхний Варнарайн и Нижний Варнарайн будут раздельно, у всех моих подчиненных будет скверный характер. И горные боги будут людям вредить, и речные.
    Начальник округа протер глаза, смотрит - посреди торной дороги вырос трехсотлетний ясень, одна половина зеленая, другая засохла...
    Как и обещал бог-хранитель, из переселения рудокопов проку не вышло.
    Каждый год плотины приходилось обновлять: подмоет и снесет, подмоет и снесет, гибли и люди, и скот. Говорили, что это от казнокрадства на строительстве.

***

    А цеху оружейников стали поставлять сырье из соседней провинции.
    Утвердили новые образцы и расценки: тот теперь занимался тонкой работой для храмов и управ.
    В городе была шайка скобяных торговцев, портили цену, промышляли схожим товаром, продавали его по цене ниже справедливой. Никак не могли вывести их на чистую воду - те давали большие взятки городскому судье.
    Рехетта, староста цеха, от этого ужасно горевал.
    Городской судья, человек легкомысленный, однажды на казенном празднике стал смеяться над старостой цеха Рехеттой.
    - Говорят, вы колдун. Покажите свое умение.
    Тот, сорвав листок с грецкого ореха, протянул оный судье. Судья поглядел, - а это не листок, а список всей воровской шайки, на разноцветной бумаге, с золотой кистью.
    - Ну и что, - говорит судья, - эти имена даже мне известны... При чем тут колдовство?
    И порвал список.
    Ночью судья умер. Прибежали бесы, выволокли душу серебряным крюком, подхватили под мышки и швырнули перед Парчовым Старцем. Парчовый Старец произвел дознание: все взятки до гроша подсчитали. Развели большой костер, стали лить золото прямо в глотку. Сначала сожгли рот, потом стало вариться в животе. Раньше чиновник радовался, если получал не бумажными деньгами, а золотом - а теперь так скорбел!
    Вдруг вбегает порученец.
    - Вы кого взяли, - кричит. - Судья, да не тот! Опять этот Рехетта подкупил приказных, чтобы напутали в списках!
    Судью прогнали, утром он ожил. Встает: а сожженный список лежит на столе. Судья испугался, дал делу ход: преступники все отправились в каменоломни. С тех пор оружейников-кузнецов в городе еще больше боялись, а те, кто покупал у злоумышленников дешевый товар, их прямо-таки возненавидели.
    Многие смеются над суевериями. Думается, однако - если не знамения и не приметы, что ограничивало бы произвол иных чиновников и даже, увы, Того, кто выше?

***

    Даттам рос мальчиком сообразительным. Вышел императорский указ о том, чтоб заводить при городских управах часы, чиновники стали тоже заказывать себе часы. Вот Даттам и сделал баловство: часы размером с голубиное яйцо.
    Посмеялись. Потому что время вещь общая, как язык или земля, зачем она одному человеку? Цех подарил часы своему епарху.
    Даттам был племянником Рехетты, старосты цеха и сына Небесного Кузнеца. Как известно, существует два рода колдунов - черные и белые.
    Белые колдуны - те, что значатся в государственных списках, а черные - те, что не значатся. Ремесло кузнеца тысячи лет окружено тайной, и Рехетта, староста цеха, значился белым кузнецом.
    Для чего это делалось? А вот для чего: когда в управах составляют справедливые цены, исходят из количества труда, нужного для изготовления вещи. При этом в графу "труд священнодействия" смело ставят любую цифру, и поэтому ремесла, связанные с колдовством, не в пример выгоднее прочим.
    Однажды, говорят, даже столичные золотари сложились на взятку городскому чиновнику, чтобы тот разрешил завести им колдуна, но тут уж чиновник осерчал и воскликнул: "Не раньше, чем ваш колдун превратит при мне дерьмо в соловья, и не меньше, чем за двести тысяч!"
    Когда Даттаму исполнилось пятнадцать лет, Рехетта повез его в горы, в заброшенный храм Небесного Кузнеца. Крыша обвалилась, поросла травой, смотришь вверх, как из могилы. А на стенах роспись: колонны, залы, Золотой Государь, волосы девушек полны жемчугами и бирюзой.
    Ночью Рехетта разбудил Даттама. Было темно, хоть глаз выколи. Рехетта вырезал из бумаги кружок, прилепил к руке: оказалась луна. Вскоре дошли до Яшмовой Горы: двери распахнуты, кругом нефритовые колонны, жемчужные пологи... их уже ждали.
    - Вот, - сказал Рехетта, - привел.
    Золотой Государь Ишевик взял Даттама за подбородок, засмеялся:
    - Не зря я с твоей матерью грешил!
    И надел на шею печатку со своим ликом. Воротились только к утру, легли спать. Утром Даттам проснулся: глядь, у него на шее золотой ишевик на шелковом шнурке. Даттам показал ишевик дяде. Тот раскричался:
    - Что за чушь? Никуда я тебя не водил, и вообще тебе все приснилось!
    Не для того мы, щенок, сюда приехали!
    "Золотые государи" тогда были вещью запретной. Во-первых, золото в частных руках, во-вторых, императорский лик на деньгах - как можно?
    На следующее утро Даттам узнал, для чего они явились в горы.
    Дядя велел оседлать лошадей, взял Даттама и еще двоих человек из столицы, и поехал к заброшенным штольням. Один человек служил при императорских конюшнях, другой - при печатном цехе. Надо сказать, что тогда лошади были только у государства. Однако чиновники, по нерадивости, если надо было подковать лошадь, оставляли ее в кузнечном цехе на много дней, и Даттам, как и другие мальчишки, умел на них ездить.
    Даттам был в цехе приучен к порядку и бережливости, все вокруг ему очень не понравилось. Земля жирная, а пропадает втуне. Деревья растут совершенно вразброд: не Садом, а Лесом. Камни тоже сложены не правильно: не Город, а Гора. Гора, правда, служит водонапорной башней, но реки бездельничают, без плотин...
    Приехали к заброшенным шахтам, скормили духам лепешку и сами полезли вниз. Навстречу - летучие мыши.
    Рехетта сказал:
    - А ведь это, наверное, как раз те горные чиновники, которых по приказу государя Аттаха сюда сбросили.
    Гость возразил:
    - Души умерших чиновников не летают, а ползают. Стелются в штольнях по дну, и убьют, только если станешь на колени или открытым огнем ткнешь.
    В царстве мертвых ходили весь день. Человек из императорских конюшен оказался куда как знаком с горным ремеслом. Тыкал пальцем: "гнезда", "складки", "кровавик". Говорил, что горы умеют зачинать и рожать так же, как поля и люди. Даттам смотрел во все глаза: он ведь раньше имел дело только со взрослым металлом, а теперь, так сказать, ходил у железа в материнской утробе. Наконец человек из императорских конюшен сказал:
    - Не стоит нам добывать здесь железо, потому что все сливки съедены.
    - А проложить новые штольни? - спросил товарищ.
    - А тут нужны такие взятки, что, как говорится, отдашь масло, получишь сыворотку.
    Задумался и добавил:
    - К тому же глубокие штольни зальет водой.
    - Воду можно откачать, - сказал маленький Даттам.
    Конюший посмотрел на него и засмеялся:
    - Еще нет такой машины, чтобы откачивала воду в столь глубоких штольнях.
    На обратном пути Даттам думал, почему такой машины нет и нельзя ли ее построить. А человек из конюшен, Арравет, очень много рассказывал о Верхнем Варнарайне, который варвары захватили двести лет назад.
    - Вот там, - говорил, - рудники должны быть очень плодородные.
    Во-первых, варвары их забросили, а во-вторых, руда от крови жиреет. А варвары, страшно сказать, сколько людей перебили.
    - Да, - сказал Рехетта. - О варварах неизвестно, существуют они или нет, но слухи о них ходят омерзительные.
    Теперь надо сказать, что Рехетта был в глубине души рад, что грязная затея с заброшенными рудниками провалилась. Предполагалось, что человек из конюшен, имевший много неопознанных денег, займется добычей руды; цех в Анхеле будет изготовлять черный товар, а сбыт товара в столице конюший тоже брал на себя. Что касается рабочей силы для рудников, то конюший собирался организовать там исправительное поселение, так как этот род работников особенно бесправен и сам свой труд не считает. Люди в цехе все время хотели денег от нечистой работы, а грех на душу приходилось брать Рехетте.

***

    Пятнадцати лет от роду Даттам уехал в Небесный Город и поступил в лицей Белого Бужвы.
    В этом, семьдесят втором году, государь Неевик отдал своему сыну Падашне в экзархат провинцию Варнарайн. Люди рассудительные предостерегали государя, что Падашна-де глуп и неспособен. Один чиновник подал доклад, в котором писал "Иршахчан усыновил Неевика, Неевик усыновил Миена. Власть-де наследуют достойные, а не сыновья". "Что же сын мой - недостоин власти?" - молвил государь, и чиновника побили тушечницами.
    В провинции Иниссе был мор, а над Голубыми Горами видели в небе девятиглавого барсука.
    В столице, однако, чудес не происходило. Император послушался недобросовестных советчиков и в Государев День окончательно провозгласил сына наследником.
    В честь назначения устроили праздник. Государь отдал приказ расцвести деревьям и птицам вить брачные гнезда. Птицы и деревья повиновались, так как была весна. По улицам пустили бегать богов в диковинных масках, а над яшмовыми прудами выстроили карусель в виде Золотого Дерева, - на ветвях дерева катали народ.
    Даттам тоже пошел покататься на карусели. Залез на самый верх, оглянулся... Красота! Звенят-шелестят бронзовые листья, щебечут серебряные птицы, ветви кружатся, и народу с высоты видно все: и небо, и землю, и небесный дворец под серебряной сеткой... Вдруг раздался сильный треск; в механизме что-то заело, дернуло, - перильца пошли ломаться: люди сыпались в воду. Впоследствии обнаружилось, что чиновники, ведавшие праздничным зодчеством, съели, что называется, слишком много.
    День был теплый, Даттам плавал хорошо, видит, рядом бьется и тонет юноша. Даттам выволок его на берег, стал расстегивать студенческое платье: так худ, что просто жалко, ногти желтые, изъеденные, а глаза - глаза тоже золотые! - и на влажном лбу - кровь. Даттам совсем испугался, но тут сверху кто-то говорит:
    - Не бойтесь, кровь у него от волнения...
    Даттам поднял глаза на говорившего. Почти ровесник; в чертах лица дышит благородство, брови - оправа, глаза - жемчужины, так и ловят мысль собеседника. Строен, мягок в обращении, скромное чиновничье платье, обшлага с серебряной нитью, - дворцовый, значит, чиновник.
    - Харсома. А это товарищ мой, Арфарра. Пойдемте отсюда быстрей, а то сейчас будут переписывать злоумышлявших на эту бесову карусель...
    Харсома привел обоих обсушиться и обогреться в веселое заведение. Им подали верченого гуся, пирожки, вино, печенье в серебряной плетенке.
    Девушки ходили, подкидывая ножками подолы. Арфарра, впрочем, от вина и мяса отказался. Даттам заметил, что у Харсомы денег не по платью много.
    Ели, пили, сожалели о дурном предзнаменовании: всем было ясно, что без казнокрадства тут не обошлось.
    - А вы что скажете, - поинтересовался у Даттама новый знакомый, Харсома.
    Даттам взял салфетку и попросил тушечницу, - насилу нашли таковую в этом заведении, начертил на салфетке чертеж и сказал:
    - Золотое дерево, - это просто большая игрушка, которая вертится с помощью тросиков и коленчатых валов. В позапрошлом году у карусели размер ветвей был десять шагов, а диаметр ствола - шесть.
    Не знаю, много ли в этот раз украли, но думаю, что истинная причина крылась в самой конструкции. Со времени восшествия на престол государя Меенуна каждый год делают дерево выше на одну мерку и шире на одну мерку.
    Из-за этого нарушились пропорции, и механизм, вращающий ветви, оказался слишком слаб. И мне жалко будет, если все дело сегодня кончится тем, что найдут проворовавшихся чиновников, и не обратят внимание на недостатки конструкции.
    - Вы смотрели чертежи старых деревьев? - заинтересовался Арфарра.
    Даттам кивнул и начал новый чертеж, и тут эти двое сели друг к дружке и стали толковать, отставив еду и девушек, так что хозяйка заведения даже обиделась: ну, в самом деле, разве люди приходят в ее заведение потолковать о шатунах и кривошипах?. А третий юноша, Харсома, сидел рядом и потягивал через соломинку вино, и так зевал, что Арфарра с упреком воскликнул:
    - Харсома, да вы хоть понимаете, о чем мы говорим?
    - Вполне понимаю, - сказал Харсома, - вы говорите, что для того, чтобы предотвратить подобные происшествия, нужно бороться не с казнокрадством чиновников, а с коренными недостатками самого механизма.
    Даттам с опаской на него посмотрел, а Харсома улыбнулся и продолжал:
    - А знаете ли, господин Даттам, почему при первой династии Золотое Дерево было таким низким?
    Даттам не знал, и Харсома объяснил:
    - Дело в том, что при первой династии Государев День справляли по-другому. В деревне выбирали людей, и те съезжались в столицу для обсуждения действий властей. Эти же люди привозили деньги, добровольно собранные народом для праздника, и хотя народ наш щедр, выстроенное на добровольные взносы Дерево было слишком мало, чтобы упасть под собственной тяжестью.
    Тут одна из девушек села Арфарре на колени, запрокинула головку и хихикнула:
    - Не тронь, - укушу.
    Харсома посмотрел на девушку, усмехнулся и добавил:
    - Так выпьем же за государя Миена, который из скромности отменил обычай, дабы не отягощать народ лишними тратами.
    Арфарра процедил сквозь зубы:
    - Правильно сделал государь Миен. Они зачем съезжались - жаловаться... Жаловаться и сейчас можно, доносные ящики на каждом шагу...
    Народ должен не жаловаться, а принимать законы...
    И спихнул девицу с колен. Парень рядом обиделся:
    - Слушай, костяная ножка, ты колдун или "розовенький"? Ты чего казенную девушку обижаешь? Вот я сейчас стражу кликну!
    Парень, конечно, хотел их напугать. Все закричали, поднялась свалка.
    Арфарра брезгливо усмехнулся, говорит Даттаму: держись за меня. Махнул рукавом - из печенья полез белый дым, лавка взлетела под потолок...
    Даттам очнулся, - над ним небо в серебряную сетку, на деревьях - золотые яблоки, - небесный дворец!
    Спутник, Харсома, сказал Арфарре с досадой:
    - И для таких-то фокусов я вас пускаю к тайным книгам!

***

    Даттам часто встречался с новыми друзьями. Харсома был троюродный племянник вдовствующей государыни, инспектор по налогам. Как описать?
    Незлобив, незаметен.... Совершенный чиновник подобен истине: нельзя говорить об истине, но лишь благодаря истине возможна речь.
    Арфарра был сыном мелкого сельского чиновника, и после экзаменов хотел стать монахом в храме Шакуника.
    Монахи-шакуники тогда не могли рассчитывать на карьеру при дворе.
    Шакуник пришел в империю вместе с варварами, и при государе Амаре знатные люди переполнили храм деньгами и землями, взятыми со всей ойкумены. Когда государь Иршахчан возобновил древние законы и вернул захваченные земли народу, отменив "твое" и "мое", храм был, увы, на стороне тех, кто проявил непочтительность к государю. Государь указал, что храмовые земли принадлежат ему, как воплощению Шакуника, разорил храмовые мастерские и пощадил только сокровищницу.
    - А чем занимаются монахи сейчас? - спросил как-то Даттам.
    - Осмысляют сущее и существующее, - ответил Арфарра.
    А Харсома прибавил:
    - Деньги дают в рост.
    Увы! И сказать постыдно, и умолчать нельзя. Казалось бы: уничтожили в империи торговцев, отменили корыстолюбие, ни один частный человек не смеет завести себе мастерскую. И что же? Иные храмы обратили сокровищницы в ссудные кассы, стали вести себя хуже торговцев. Даже те впадают в соблазн, которым вера предписывает презирать мирское. А Шакуник - варварский бог, бог грабежа и богатства. Монахи говорят: Шакуник предшествует субъекту и объекту, действию и состоянию, различает вещи друг от друга, придает им смысл и форму, и нет в мире ничего, что было бы чуждо ему - золото, серебро, камни... И копят, и приумножают, а золото - проклятая вещь: сколько ни съешь, все мало. А Арфарра всего этого тогда не замечал.

***

    Государь Иршахчан, как известно, поощрял изобретателей, особенно искателей золота и вечности. Бесчестные люди, однако, наживались на страсти Основателя, толпами стекались в столицу. При испытаниях все шло хорошо: и золото из меди вываривалось, и новые водоотливные колеса вертелись...
    Однако если общиннику будет в два раза легче поливать, разве он станет в два раза больше сеять? Нет, он будет в два раза меньше работать.
    И вот, когда последние проявления непочтительности были истреблены, инспектор Шайшорда подал доклад. "Нынче в государстве мир, механизмы же родятся от войны и корысти отдельных лиц, а рождают народную леность...".
    В результате доклада государь изволил запретить недобросовестные изобретения.
    После этого некоторые книги попали в государеву сокровищницу, как и все редкостное. Однако Даттам и Арфарра, по ходатайству Харсомы, имели доступ в Небесный Сад. Ходили туда каждый день: книги - плод проклятый: сколько ни ешь - все голоден.
    Трое друзей были совершенно неразлучны. Ели вместе, спали вместе, вместе ходили в веселые переулки. Даттаму как-то раз понравилась барышня Харсомы, тот немедленно уступил ему барышню, и еще два месяца платил за домик, где она жила. Вообще у Харсомы денег было удивительно много, гораздо больше, чем полагалось дальнему родственнику императора.

***

    Как-то Харсома показал Даттаму бумагу о делах, творящихся в Варнарайне. Сообщалось, что некто Хариз, доверенное лицо наследника, даром велел цеху кузнецов отделать его новый загородный дворец, угрожая в противном случае снизить расценки и довести цех до полной нищеты. А спустя два месяца тот же Хариз подал заявление о том, что-де баржа, груженная светильниками для столицы, утопла. Кузнецам из-за этого не выплатили денег за светильники, а между тем светильники и не думали утопать, - они были тайно выгружены в одном из поместий наследника, а баржу затопили пустую, чтобы скрыть казнокрадство. Назывались также имена девиц, которых Хариз держал у себе на подушке, стращая их арестом семьи.
    Даттам изумился:
    - Как это к тебе попало?
    Харсома махнул рукой:
    - На жалобном столбе висело... Это правда, что тут написано?
    - Да откуда же я знаю? - изумился Даттам, - хоть писал-то кто?
    - Да дядя твой, голова твоя соленая! Что он за человек? Это правда, что он поссорился с Харизом из-за взятки? Сам - умелец все пять пальцев в масле держать... Что это за история с ушками треножника?
    Но Даттам об ушках треножника ничего не знал.
    Его интересовали лишь механизмы - числа, обросшие плотью. Любил он их за то, что, если что-то не так, - можно было разобрать на части и переложить по-правильному. А мир механизмом не был, и потому Даттама не занимал. Черна ли, бела ли душа правителя - Даттаму, увы, было все равно.
    Он думал так: черной ли, белой краской выкрашу я модель, - разве изменит это свойства и связи?
    - Да не знаю я ничего, - пробормотал Даттам.
    - Ну, - сказал с досадой Харсома, - ты, Датти, право, не человек, а канарейка, - если тебя не кормить, так с голоду у корма умрешь! Это правда хоть, что дядя твой очень влиятелен среди черни? Чуть ли, говорят, не пророк?
    - Да что такое пророк?
    - Если человек лжет другим, а сам про себя все знает, его называют обманщиком, - пояснил Харсома, - а если он лжет другим и верит в свою ложь сам, его называют пророком.
    Даттам после этого останавливался у жалобных столбов доклада нигде не видел.

***

    Даттам сделал механический гравировальный станок и по рекомендации Харсомы принес его одному человеку. Это оказался тот самый императорский конюший Арравет, который вместе с Рехеттой лазил по заброшенным шахтам.
    Арравет обрадовался.
    Конюший Арравет тоже был в некотором роде колдуном: дом, где он жил, в земляном кадастре значился частью государева парка. А приглядишься: высятся стены там, где по описи пустошь для выездки лошадей, резные перила соткутся над призрачным озером... и я так скажу: если всякая магия, помимо казенных чародеев, черная, то и это черная магия.
    Арравета называли одним из самых богатых людей империи. Однажды поймали вора, который показал, что унес у Арравета двадцать тысяч.
    Арравет, конечно, отперся: "Я - мелкий чиновник, откуда у меня такие деньги?" Наутро вора нашли в городской тюрьме задохнувшимся.
    Арравет стал печатать на станке ходовой товар, - городские истории и непристойные картинки, причем прямо приспособил под это официальный цех.
    О том, что количество труда в гравюре теперь уменьшилось, не доложили, справедливую цену нарушили, деньги разделили между сообщниками, - разве может все это хорошо кончиться?
    Харсома, увидев картинки, расхохотался, и тут же закричал Даттаму, что пойдет в веселый дом и не успокоится, пока не перепробует каждой позиции. Арравет дал Даттаму и Харсоме целую кучу денег, да-да, прямо-таки мешок. Даттам поблагодарил Харсому и сказал:
    - Сдается мне, что если бы не ты, я бы ни гроша не получил от такого человека, как Арравет.

***

    Записные книжки Даттама в это время были наполнены рисунками и чертежами. В них были военные повозки с приделанными к ним мельничными крыльями, движимыми ветром, и с хитроумной системой трансмиссии к колесам; была лодка, в которой весла были заменены пропеллером, вращаемым двумя лодочниками, мосты, в которых настил покоился не на сваях, а плавал на бурдюках с воздухом, - Даттам услышал, что варвары переправлялись через реки на мехах, и попытался рассчитать количество воздуха и выдерживаемый им вес; было изображение вечного двигателя со ртутью в семи подвешенных к колесу мешочках - этот двигатель Даттам срисовал с манускрипта в Небесной Книге, но двигатель не работал. Была там и осадная башня с движущимися лестницами-платформами, которые сами поднимали солдат кверху. Эту башню Даттам придумал сам.
    Больше всего было набросков касательно машины для откачки воды из глубоких штолен. Арравет часто говорил о том, что такая машина ему очень нужна, потому что в стране мало железа сверху и 
много - внизу. В государственных рудниках воду откачивали с помощью древнего винта, изобретенного еще десять династий назад. Этот винт вращает под землей слепой осел или штрафник, а люди выливают в винт бадейки. Арравет такой винт использовать не мог. Во-первых, это стоило бы слишком дорого, во-вторых, Арравет и так боялся ареста, а если спустить сотню неквалифицированных рабочих под землю, только чтобы они черпали воду - как есть донесут!
    За два месяца до экзаменов Даттам принес Арравету модель машины для откачки воды и показал, как та работает.

***

    Несколько раз Харсома приносил к своему другу разные документы.
    Требовалось совсем немного - вытравить кислотой имя или цифру, и вписать другую, или состарить бумагу или шелк до подходящего возраста. Даттам с досадой спросил:
    - Почему ты не просишь об этом Арфарру? Он знает химию куда лучше меня!
    - Арфарра прекрасный человек, - ответил Харсома, - но он способен с этакой бумагой отправиться прямо к "желтым курткам", да еще и будет всю жизнь гордится своей верностью правопорядку.

***

    За месяц до выпускных экзаменов надежный гость передал Даттаму письмо от дяди. Отец Даттама умер, и было много хлопот с виноградником, купленным в Нижнем Городе на имя жены. Харсома выхлопотал Даттаму отпуск, и тот поехал в Варнарайн, но к его приезду все уже уладили.
    В эту поездку даже Даттам увидел, что влияние Рехетты сильно выросло.
    Так получилось, что он единственный из старшин цехов осмелился сцепиться со сворой наследника, и от этого имя его гремело весьма широко. Строгостью своей жизни он вызывал почитание народа, чем и пользовался для нападок на вышестоящие власти. Алтари патрона цеха, небесного кузнеца Мереника, стали появляться в самых разных уголках провинции.
    Несколько гулящих девиц сожгли свои наряды и стали вести святую жизнь из-за проповедей Рехетты, и в числе их была любовница наместника; это рассердило наместника до крайности.
    В честь Даттама Рехетта устроил молебен. Закололи барана, накормили Небесного Кузнеца запахом и огнем, оставшееся съели сами. Даттам от имени Арравета предложил мастерам из цеха использовать свой гравировальный станок, но те решительно воспротивились.
    - И думать не смей об этих станках, - заявил один из мастеров. Наш цех сейчас враждует с людьми экзарха. Если они прознают об этих станках, они тут же навяжут их нам, чтобы испортить цену и прогнать половину мастеров за ненадобностью.
    А дядя Даттама насупился и сказал:
    - Нынче в Варнарайне души чиновников почернели от алчности, а зубы народа почернели от лотосовых корней. Люди наследника, как оборотни, пьют кровь народа и сосут его мозг. В почетной охране наместника - две тысячи головорезов, рыщут по деревням и понуждают людей усыновлять чиновников...
    Луга и поля исчезают из земельных списков, общие амбары пустеют, и народ, будучи не в состоянии прокормиться, вынужден заниматься торговлей. Скоро в Варнарайне не останется свободных людей. Увы, страшно подумать, - что будет после смерти государя?
    И, взяв модель из рук Даттама, спалил ее в жертвенном костре небесному кузнецу Меренику.
    Вечером дядя спросил племянника:
    - Говорят, в столице ты связался со скверными людьми, которые делают деньги в обход государства?
    - Я изобретатель, - сказал Даттам, - и если выйдет так, что мои изобретения нужны только бесам, я буду работать на бесов.

***

    На следующий день Даттам пошел заверить подорожную. Казалось бы - пустяковое дело, а чиновники в управе вдруг стали кланяться, как болванчики, и отвели Даттама в кабинет ко второму секретарю наместника, господину Харизу.
    Ах, какой кабинет был у господина Хариза!
    Яшма тушечницы белая, как бараний жир. Стол в золоте, на стенах гобелены, на гобеленах красавицы, от которых рушатся царства, перед гобеленами столик в золоте и нефрите, вино и фрукты, черепаховая шкатулка с благовониями: все, знаете ли, совершенно неподобающее чину и присутственному месту. Надо сказать, что Хариз был тот самый чиновник, который много нажился на Государевом Дне, но благодаря своей матери-колдунье избегнул правосудия.
    Сели, стали беседовать. Хариз все знал о Даттаме: поздравил его с успехами в учении, - будущий, как говорится, опора трона, слуга народа, - и вдруг вынул из черепаховой шкатулки часы-яичко.
    - Какую, - говорит, - гадость написали: будто вы эти часы сделали в насмешку. Мол, епарх отдает деньги в рост. Часы считают время, а он на времени наживается: и то, и другое не правильно...
    Даттам побледнел и стал глядеть на гобелены. Говорили, будто Хариз решает за наместника все дела, городскому судье протоколы приносит на подпись пачками, а допрашивать любит прямо рядом с кабинетом, за красавицами, от которых рушатся царства. А господин Хариз взял персик и стал очищать кожицу. О слушатель! Разве справедливый человек, когда зубы крестьян почернели от весенних кореньев, будет есть тепличный персик?
    - А что вы, - спросил секретарь Хариз, - думаете о механизмах вообще?
    Даттам ответил:
    - Разве можно улучшить совершенное? Государь установил церемонии, расчислил цены, учредил цеха и села. Если бы государству требовалось вдвое больше, скажем, фарфоровых ваз, то людей в фарфоровом цеху было бы вдвое больше, или работали бы они не треть дня, а две трети. Но государство заботится не о вещах, а о людях, которые делают вещи. Если ныне удвоить производительность труда, то куда же деть лишних рабочих?
    - Это похвально, - сказал господин Хариз, - что в таком молодом возрасте вы думаете лишь о благе ойкумены. Я слыхал, вы построили водоотливное колесо... А вот епарх вашего цеха и в самом деле берет взятки. Ах, если бы такой человек, как вы, были на его месте...
    И господин Хариз любезно протянул очищенный персик юному гостю. Надо сказать, что никто из мира людей подслушать этого разговора не мог. Но в левом углу на полке стояли духи-хранители; господин Хариз побоялся оскорбить небо и потому предложил персик, что на языке плодов значит "десять тысяч". Но Даттам был непочтителен к богам и сказал:
    - А сколько получат мастера?
    Господин Хариз удивился:
    - Вы же сами заметили, что они больше трудиться не станут.
    - Я подумаю, - сказал Даттам.
    Тут глаза Хариза стали как дынные семечки.
    - Э, господин студент, что ж думать над очищенным персиком? Сейчас не съешь - через час испортится.
    Даттаму делать было нечего, он съел персик и откланялся с подорожной.
    Только ушел - из-за гобелена с красавицами вышла старуха, мать Хариза. Цоп, - косточку от персика, бросила ее в серебряную плошку, посмотрела и говорит:
    - В этом юноше три достоинства и один недостаток. Достоинства таковы: душа у него - пустая: вечно будет желать, чем наполнить. Любит число и разум: людей жалеть не будет. Таит внутри себя беса, - вечно, стало быть, будет снаружи... Недостаток же один: судьба его - с Рехеттой и твоими врагами. Он в душе решил: ты его сделаешь епархом цеха, а он тебя обманет...
    А у господина Хариза был близнец, только он сразу после родов умер.
    Старуха кликнула близнеца, пошепталась с ним, стукнула в лоб косточкой от персика:
    - В златом дворце - златой океан, в златом океане - златой остров, на златом острове - златое дерево, на златом дереве златые гранаты, в златом гранате - златой баран, в златом баране - покой и изобилие... Иди к тому океану, принеси мне того барана. А при входе предъявишь пропуск Даттама.

***

    По приезда Даттама вызвал к себе начальник училища и спросил:
    - Господин студент, отчего вы отлучились накануне экзаменов?
    - Но вы мне предоставили отпуск для устройства домашних дел, - изумился Даттам.
    Начальник училища выпучил глаза и закричал:
    - Как вы смеете такое говорить! Никакого отпуска предоставлено не было! Самовольно покинув училище, вы лишили себя права сдавать экзамены!
    Даттам кинулся к Харсоме. Того не было. Даттам побежал к Арравету.
    Арравет принял его в гостиной: шелк, как облачная пелена, не стены - золотая чешуя, в левом углу сейф - золотой баран с драконьим глазом.
    Арравет написал письмо начальнику училища, запечатал и отдал Даттаму:
    - Этот дурак не знал, кому чинит гадости. Успокойся, завтра же тебя восстановят!
    Помолчал и добавил:
    - Эти негодяи, приспешники Падашны, думают, что им все позволено. Но нельзя безнаказанно издеваться над законами судьбы и природой человека.
    - А в чем природа человека? - спросил Даттам.
    Арравет допил вино, распустил золотой шнурок у шеи:
    - Человеку свойственно стремиться к собственности, и люди объединились в государство затем, чтоб оно гарантировало каждому сохранность его имущества.
    Даттам расхохотался.
    - Вы напрасно смеетесь, - сказал с досадой Арравет.
    - Это не я, - возразил Даттам, - это государь Иршахчан смеется.
    Арравет помолчал, вдруг кивнул на барана в углу:
    - Полевка - не мангуста. Наследник Падашна - не Иршахчан. Вот, допустим, господин Хариз. Кажется - словно чародейством человек на свободе. Но в столице чародейства давно не бывает. А на самом деле каждый шаг его известен. И делам наследника опись готова.
    - Да, - сказал Даттам, - уж больно народ на них жалуется.
    Арравет даже рассердился:
    - Народ - это что! И уронят, и наступят... От собачьего лая гора не обвалится... А вот что в Варнарайне берут - да не дают, крадут - а не делятся...
    Помолчал, а потом:
    - Законы природы нельзя нарушать вообще. А законы общества нельзя нарушать безнаказанно. Можно долго голодать или болеть, но потом придется выздороветь...
    Вышли в сад. Заколдованный мир: высятся стены там, где по описи пустошь для выездки лошадей водяные орхидеи струят изысканный аромат, на воде резной утиный домик... Даттам вздохнул и спросил:
    - А сколько, господин Арравет, под вашим садом земли?
    Арравет ответил:
    - Вдвое больше, чем под шестидворкой. Целых полторы иршахчановых горсти.

***

    А пока Арравет и Даттам гуляли по заколдованному саду, в саду государевом двое стражников близ златого дерева развели костерок и принялись, чтоб не пропадало время, вощить башмаки. Вот один из них, молодой и из деревни, обтоптал башмак, поглядел на дерево и говорит:
    - А чего врут? В гранате, мол, баран, в баране - изобилие. Нет тут никакого златого барана, один златой гранат.
    - Дурак, - отвечает ему тот, кто постарше, с усами, как у креветки.
    Баран - это же символ.
    - Символ чего?
    - Изобилия.
    - А гранат?
    - А гранат - символ барана.
    - Не вижу я барана, - вздохнул деревенский.
    Вот они вощат башмаки и пьют вино, и вдруг деревенский как закричит:
    - Вот он, баран!
    Однако, то был не баран, а просто соткалось из воды одноногое и одноглазое - и - ужом по дереву. Усатый стражник онемел, а деревенский схватился за лук и выпустил одну за другой, по закону, три гудящие стрелы: с белой полоской, с желтой полоской, с синей полоской. Злоумышленник вскрикнул и исчез. Подбежали - нет никого, только валяется персиковая косточка, да пропуск в сокровищницу, как дынная корка. Креветка подобрал этот пропуск и вдруг говорит:
    - Да я же этого человека знаю! Как есть колдун.
    А младший пересчитал гранаты и говорит:
    - Гранаты все на месте. А вот интересно знать, можно украсть барана без граната? Или гранат без барана?

***

    Вечером Даттам вернулся к Арравету. Вошел в аллею: меж резных окошек свет, на террасах копошатся, как муравьи на кипящем чайнике, желтые куртки... Даттама притащили в гостиную, там все вверх дном, сейф в виде золотого барана раскурочен, и лицо у Арравета, как вареная тыква. Один стражник пригляделся к Даттаму и вдруг ахнул:
    - Стойте! Это ж колдун! Хотел стащить золотой гранат с дерева справедливости, да растаял в воздухе. Только с документом чары ничего не смогли поделать.
    - Ага! - говорит начальник с синей тесьмой. Ясно, откуда у хозяина столько золота, и кому этот студент таскал гранаты.
    Арравет засмеялся и говорит:
    - Ты еще передо мной поползаешь, желтая крыса. А колдовства не бывает.
    Начальник ухмыльнулся и говорит:
    - Собирали губкой золотую воду... Стали выжимать, а она пищит: "Мое, мое..." Откуда ж твое, когда государево?
    Размахнулся и ударил Арравета ногой в живот. Тут за стеной закричали, - глядь, стражники волокут старшую жену конюшего, - полосы паневы разошлись, из прически сыпятся шпильки. А за ней - командир стражи несет восковую куклу в белом нешитом хитоне.
    Командир сел за стол и стал заполнять протокол: колдовали, наводили порчу на наследника. Женщина заплакала:
    - Это не наследник, это соседка... Он мне изменял, - и показывает на мужа.
    - Нарушение супружеской верности - запишем. Только шурин ваш уже показал, что материя на кукле - с подола светлейшего наследника...
    Арравет закричал:
    - Женщина, что ты наделала!
    Тут охранник, державший Даттама, увидел, что все заняты, и наклонился, чтобы поднять с полу шпильку с изумрудом. А Даттам выхватил у него с пояса кинжал, скакнул на яшмовый стол, на подоконник, вышиб наборное стекло, и в сад, а в саду - в пруд. Обломил камышину, нырнул под утиный домик, и сидел там до следующей ночи, пока в сад не пустили народ посмотреть, как карают людей, подозреваемых в богатстве. А стражники решили, что колдун ушел по воздуху, как из государева сада.

***

    Арфарры в столице не было, Харсома был во дворце, - Даттам прокрался задами к "сорванной веточке", у которой часто бывал Харсома. Холодный, дрожащий, в волосах - водяной орех, золотые зрачки раздвоились, сквозь намокшее студенческое платье проступила подкладка, синяя, как у жениха или покойника.
    - Ну, - говорит девица, - ни дать ни взять - пастушок Хой от подводных прях.
    Она уже все знала, - заплакала, показала объявление, вынула маринованную курицу и вино, стала потчевать. Даттам ее совершенно не боялся. Казенные девушки хоть и обязаны рассказывать о гостях, однако платить им за это не платят, а за бесплатно кошку ловят не дальше печки.
    Разве это хорошо? Обманывают государство, искажают связи, - ведь если нет донесений, как узнать настроение народа?
    Даттам прочитал объявление и покачал головой:
    - Колдовство! Тоже мне, выдумают...
    Девица возразила:
    - Раз написано в докладе - значит, правда. Не докладу же лгать?
    Только это не тебя хотели сглазить, а Харсому, - ведь это он тебе пропуск дал...
    Даттам поглядел вокруг. Уютно! Ларчики, укладки, брошенное рукоделье.
    Над жаровней бегают огоньки, дымчатая кошка возится с клубком, занавесь с белыми глициниями чуть колышется от тепла...
    - Так что же, - сообразил Даттам, - у Харсомы тоже неприятности? Он, стало быть, не придет?
    Девица заплакала.
    - Придет, обязательно придет. Ты его совсем не знаешь. Ты думаешь, ему я или ты нужны? Нынче во дворце заведено проводить ночь за занавесью с белыми глициниями, вот он и хочет показать, что такой же, как все...
    Надо сказать, что девица просто не хотела говорить Даттаму правды:
    Харсома к ней ходил не только блудить, но и получать те самые сведения, которые девица не сообщала правительству.
    Через день пришел Харсома. Девица, однако, спрятала Даттама в резной ларь и говорит:
    - Лежи смирно, что бы над тобой ни делалось.
    Вот они с Харсомой кормят друг друга "рисовыми пальчиками", как вдруг прибегает маленькая девочка:
    - Ой, тетя Висса! Там у соседнего колодца схватили этого, который к тебе захаживал... Даттама...
    - Ой, - говорит девица Харсоме, - что же делать?
    А Харсома побледнел и спросил:
    - Какая стража? Желтая или со шнурами?
    Девочка говорит:
    - Со шнурами, как у вашего дяди...
    Харсома кинул девочке монетку, та ушла. А Харсома сел на ларь и, улыбаясь, стал качать светильник так, что масло капало сквозь резные щели.
    - Все в порядке, - сказал Харсома. - Дядя мне обещал: раз колдун, значит, убьют при попытке к бегству.
    Помолчал и добавил:
    - Так я и знал, что попадется. Вот ведь - книжники! Механизмы делать умеют, а как до дела: еще не пошел, а уже споткнулся. И Арфарра такой же.
    И такие-то умники советовали Иршахчану!
    Тут, однако, девица расстелила шелковый матрасик, забралась за полог с глициниями, и им с Харсомой стало не до разговоров. Когда Харсома ушел, девица вынула Даттама из ларя и говорит:
    - Ну, как ты себя чувствуешь?
    - Да, - сказал Даттам. - Мне Арфарра рассказывал про истинное познание: исчезают слои и пелены, пропадают опоры и матицы, остаешься ты один на один с Великим Светом... Вот я, кажется, понял, что значит, без опоры, без матицы, один на один с Великим Светом.
    Свесил голову и добавил:
    - И умирать не хочется, и жить тошно...
    - Да за что ж ты ему так опасен? - полюбопытствовала девица.
    Даттам промолчал, а сам вспомнил документы, которые подделывал по просьбе Харсомы. Да еще Даттам мог показать, что это Харсома свел его с богачом Арраветом...
    Утром Даттам встал: девица укладывает узлы, на столе - палочки для гадания, рядом в черненой плошке - бульон с желтыми глазками.
    - Поешь на дорожку, - говорит девица.
    - Это из чего сварено? - говорит Даттам.
    - Это, - говорит девица, - меня мать учила, как человека хитрым сделать.
    Даттам пригляделся: а в одном из глазков свернулся каштановый волосок, совсем как у Харсомы.
    А девица продолжала:
    - Мне сегодня ночью Золотой Государь приснился. Говорит: брось все и иди с Даттамом в Иниссу, в деревню к бабке. Суп - супом, а без подорожной и один ты у третьей заставы сгинешь.
    Даттам доел суп, посмотрел на нее и подумал:
    "Верно, Харсома - большое дерево, что ты не хочешь стоять под ним во время грозы."
    До Иниссы дошли через месяц. Была весна: ночи усыпаны звездами, земля - цветами. Ручьи шелестят, деревья в зеленом пуху, плещутся в небе реки.
    Крестьяне пляшут у костров, ставят алтари государю и селу, и восходит колос, как храм, отстроенный с каждой весной.
    У Даттама сердце обросло кожурой, он научился обманывать людей - особенно крестьян. Про крестьян он думал так: царство мертвых, еда для чиновников. За сколько времени постигнешь книгу - это зависит от тебя, а за сколько дней созреет зерно - от тебя не зависит. Механизм можно улучшить, а строение зерна неизменно, как планировка управ. Вот крестьянин и привыкает быть как зерно, разве что портится от голода и порой пишет доносы небесным чиновникам, именуя их молитвами.
    Даттам пожил в Иниссе неделю, семья девицы к нему пригляделась:
    - Ну что ж, работящий, дюжий. Кто возьмет в жены "сорванную веточку", как не тот, у кого и пест сломался, и ступка исчезла...
    На восьмой день девица с Даттамом работали в саду, обирали с персика лишние цветки, чтоб плоды были крупнее: он на земле, а она - на дереве.
    Девица говорит:
    - В третьем правом доме сын умер, - если хочешь, они тебя сыном запишут.
    Даттам усмехнулся и сказал:
    - Чиновником я быть не могу, а крестьянином - не хочу.
    - Если это из-за меня, - говорит девица, - так у меня сестренка есть, непорченная.
    - Нет, - говорит Даттам, - это из-за меня.
    - Ну что ж, - говорит девица, а сама плачет, - отшельники тоже мудрые люди.
    - В отшельники, - говорит Даттам, - уходят те, кто танцевать не умеет, а говорит - пол кривой.
    Тут девушка рассердилась.
    - Ах ты, умник! Я вот стою на дереве, хоть и на нижней ветке, а ты у корней. Если ты такой умник, смани меня вниз.
    Даттам сел на землю и говорит:
    - Вниз я тебя заманить не могу, а вверх - пожалуй, попробую.
    Девушка слезла, подбоченилась и говорит:
    - Ну, попробуй!
    А Даттам смеется:
    - Вот я тебя вниз и заманил, чего тебе еще надо.
    - Да, - вздохнула девушка, - накормила я тебя на свою беду, стал ты как Харсома... И куда ж ты пойдешь?
    - В Варнарайн, - говорит Даттам, - в родной цех. А там - посмотрим.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

    Летом в Варнарайне появилось много небесных кузнецов. Ходили по деревням - махнет рукавом и вспашет за крестьянина поле, или ребенка вылечит. Бывало также: распадется казенный амбар, зерно исчезнет, - глядь, а оно уже в крестьянских закромах. Противозаконного, однако, не говорили, толковали амбары так: всякий человек имеет право на произведенное его трудом, и возникает все из труда, и отнимать труд не позволено никому.
    Власти же ныне кормятся не трудом, а насилием, ловят рыбу сплошною сетью, едят ворованное, носят краденое, перелили печати на половники. А народ - как зерно на молотильном камне.
    Экзарх Варнарайна пребывал в столице, араван - тоже, наместник предпочитал ничего не делать, мол, лежа в постели, не споткнешься.
    Смеялся:
    - Мало ли какой вздор проповедуют? Горячей водой дом не сжечь.
    Летом стало совсем плохо: древний ясень на горной дороге стал сохнуть второй половиной, на сосне вырос дынный плод, в горах выпал синий град, а в заводи Козий-Гребень изловили человека с крысиным лицом. Многие смеются, когда ответственность за такие вещи возлагают на власти, я же скажу так: если власти блюдут церемонии и вовремя прочищают каналы, то откуда быть неурожаю? Если при недостатке привезут зерно из других областей и не разворуют, а раздадут, как и положено - то откуда взяться голоду?
    Наместник так бы и продолжал бездействовать, но осенью у него заболела пятилетняя дочь. Когда все усилия врачей изошли пустоцветами, тот в отчаянии позвал Рехетту.
    - Ежели ты колдун, сделай так, чтоб она выздоровела.
    Рехетта сказал:
    - Ежели ты в течение десяти дней извергнешь обратно награбленное и принесешь покаяние государю и небу - девочка выздоровеет.
    Через десять дней девочка умерла. Наместник приказал доставить к нему Рехетту и стал кричать:
    - Это ты ее убил!
    - Напротив, - отвечал пророк. - Дерево не отнимает тени даже у тех, кто пришел его срубить. Мереник продлил жизнь ребенка на десять дней, чтоб ты покаялся в ереси алчности. Ты, однако, предпочел расстаться с ребенком, а не с награбленным.
    Наместник, приводя в смущении присутствующих при сей сцене чиновников, стал кататься в отчаянии по полу, а потом набросился на пророка с плеткой.
    Секретарь Хариз стал подыскивать причину для ареста пророка:
    - Арестуешь, как колдуна - засмеют. Арестуешь, как бунтовщика, так интриганы при дворе скажут: "В целое яйцо муха не залетит, довольный народ без повода не бунтует".
    Нашли в цехе недостачу и посадили по ложному обвинению.

***

    Теперь мы расскажем о человеке по имени Бажар.
    Когда Падашна стал экзархом и наместником Варнарайна, Левый Орх так рассердился, что размыл Медвежью Дамбу. Новый наместник первым делом согнал людей на ее починку. Дамбу сооружали местные крестьяне и сосланные государственные преступники. Чиновники речного бога, то бишь малярия и лихорадка, трепали людей, воспротивившихся воле Левого Орха, а чиновники бога земного разворовали припасы и заполнили ведомости ложными цифрами.
    Выяснилось, что людей не хватает. Тогда донесли, что варвары из местного военного поселения хотят отложиться от ойкумены, и забрали всех варваров на строительство дамбы. Кто мог - бежал, кто не мог - помирал.
    Государственный преступник Бажар, бывший чиновник, алом по происхождению, утек в заброшенные рудники с двумя десятками соплеменников и стал грабителем. Грабил он, однако, лишь тех, кто сосал кровь народа, и пояснял свои действия следующей запиской: "В вашем доме - горы и сундуки... Разве не ясно, что такое богатство добыто нечестным путем? Почему же не раздать его нуждающимся?"
    Увы! Плохо, когда государство не может найти людям талантливым подобающего применения!
    Узнав об аресте Рехетты, Бажар и послал наместнику записку: не выпустишь праведника - изловлю тебя и вырежу твое сердце. Наместник переполошился, перебрался с семьей из загородной усадьбы в Верхний Город а в усадьбу вызвал людей из охранных поселений.
    Наутро подлетают к усадьбе молодцы в желтых куртках. Впереди - удалец в кафтане с голубой каймой, руки - как корни имбиря, скулы - как сучья, протягивает бумагу с печатью:
    - Мы - из поселения Черепаховый-Яр. Предписано: охранять усадьбу.
    Только растворили ворота: охранники сбросили желтые куртки и оказались людьми Бажара... Нагрузили телеги, согнали крестьян из соседних сел:
    - Забирайте остальное!
    Наместник, узнав обо всем, положил руку на сердце и упал без чувств, Так Бажар исполнил свое обещание - сердце наместника оказалось в сундуке с золотом.
    После этого Рехетту обвинили в связях с разбойниками и предписали казнить. Для воспитания народа казнь назначили на день Куюн. В это время в Варнарайне начинается весенняя ярмарка. Торгуют всем позволенным: предсказаниями, снами, судьбою, советами, талисманами, праздничными игрушками, и многим недозволенным, иногда даже маслом и рисом. В обычае также гадать о судьбах года. Крестьяне собрались на ярмарку отовсюду: кто просто поглазеть, а кто надеялся после казни достать кусочек святого - это очень помогает урожаю.

***

    Надобно сказать, что судебная управа в Анхеле изнутри уклонялась от предписанного образца, и венец на главе Бужвы поблек. По форме было все как полагается: управа, за управой - сад, подобный Небесному, в саду озеро - око Парчового Старца, в середине ока двойной зрачок алтаря, на берегу малый храм и казенное жилье для судьи.
    Судья, однако, жил в Нижнем Городе, в доме, записанном на имя жены, а из жилых покоев и малого храма устроили баню. Баня эта была особого рода: с девушками, большей частью из тех, кто приходил ходатайствовать за родственников.
    Девицы эти впоследствии показывали следующее:
    В ночь накануне казни господин Хариз и судья, и другие веселились в бане. Известно: первую чашу пьет человек, пятая чаша пьет человека... И вот, когда уже и пятая, и шестая чаша были выпиты, одной девице, Шайме, показалось, что каменный Бужва с островка не так на нее смотрит. Она стала драть со стены шитый бисером покров, норовя им прикрыться от Бужвы, и заплакала:
    - Такие вещи на глазах Парчового Старца добром не кончатся.
    Господин Хариз отобрал у нее занавеску и говорит:
    - На небе, как на земле! Бужва слушается секретарей, секретари слушаются взяток. Он 
за золото не то что мои грехи покроет - он воду молоком сделает.
    Гости усомнились. Хариз стал смеяться:
    - Вы думаете, только этот смутьян, которого завтра казнят, умеет колдовать?
    Тут все стали просить Хариза показать свое умение. Хариз говорит:
    "Хорошо". Принесли пять связок золотых государей. Хариз написал указ, предписывающей воде стать молоком и завернул в указ золото. Потом подозвал девицу Шайму и велел ей все это кинуть с островка в пруд.
    И надо же было такому случиться: девица пожалела, что деньги пропадут напрасно, и тайком сунула две связки в рукав.
    Вода зашумела, забелела... Кто-то зачерпнул ковшом и засмеялся:
    - Что за шутки! - говорит. - Это сыворотка.
    Судья рассердился на Бужву:
    - Ты чего меня позоришь перед гостями? Я тебе и так втрое больше дал!
    Отдавай деньги обратно.
    Однако разве Парчовый Старец, взяв, отдаст? Пьяные гости стали нырять в воду, надеясь выудить деньги, да не тут-то было. Кто-то вспомнил про Рехетту:
    - А вот кому надо велеть нырнуть за деньгами!
    Гости усомнились: не сбежит ли? Хариз заверил присутствующих:
    - Никакой опасности нет! Колдун, будь он хоть трижды искусен, не может перелететь за казенную стену! Три месяца назад его племянник в столице воровал златой гранат. По воздуху - пролетел, а через казенные стены пришлось пропуск показывать.
    Привели небесного кузнеца. Судья кричит:
    - Мы тут спьяну Бужве взятку дали, отбери у Бужвы взятку! Отберешь - помилую.
    Колдун улыбнулся, встряхнулся: веревки поползли с него, как гнилое луковое перо. Одна взметнулась: к островку лег радужный мостик. Рехетта перебежал по мостику и нырнул прямо в рот Бужве. И тут же статуя начала расти, расти, вот она уже выросла выше ограды, вот начала клониться на сторону... Тут Хариз протрезвел и закричал:
    - Рубите! Уйдет за казенную стену, уйдет!
    Набежали стражники, стали рубить топором статую Бужвы!
    Тут загремел гром, заходили волны, небо покрылось тучами, стены управы поползли как плоть с костей мертвеца. Статуя пропала, а сквозь стены запрыгали молодцы с огненными крючьями. Девицы, однако, увидели, что это не люди Парчового Старца, а подмастерья Белого Кузнеца. Во-первых, одеты были точь-в-точь как на стенах кузнечного цеха, а во-вторых, ни женщин, ни золота не тронули, а стали рубить стражу, как капусту. Судью подтащили к алтарю Бужвы и оттяпали серебряным крюком голову. Господин Хариз испугался, прыгнул в пасть кувшину, - кувшин зашатался и взвился к луне. А больше в ту ночь никто из казенных людей не спасся.
    Снова сделался гром - и кузнецы пропали.
    Слушатель! Ты, конечно, не поверишь, что небесный кузнец раскрошил стены управы. Потому что если в священном сосуде прогоркло масло, то масло выливают, а сосуд наполняют вновь. Но какой безумец разобьет сосуд, вместо того, чтоб вылить масло? Если в управе завелись казнокрады, разве бог разобьет стены закона? Нет, он покарает казнокрадов. А колотить за этакое дело стены управы - это все равно, что разбивать сосуд за то, что в нем прогоркло масло.
    А дело было вот в чем: неделю назад в город вернулся Даттам. Он-то колдовать не умел, но в цеху к нему пристали: освободи-де Рехетту, иначе заявим на тебя властям. Тогда Даттам велел достать ему оливкового масла, вылил его в котел, нагрел с окисью свинца, перегнал, смешал с кислотой, какой в цехе травили офорты и разлил по горшкам. Эти-то горшки Даттам велел заложить под казенную стену, и он же велел заговорщикам натереть мечи фосфором.
    Девицы поняли, что спрашивать будут с них, разбежались, кто куда, разнесли весть о случившемся по всем деревням. Разнесли они весть и о записке, приколотой в ту ночь Даттамом к трупу убитого судьи: "Насилие по отношению к негодяю - не преступление, но заслуга перед Небесами".
    Страшные слова!
    Кроме того, в день Куюн начиналась ярмарка: крестьяне наутро скопились у управы, расхватали лопнувшие камни и потом продавали их везде, как талисманы. Продали столько, что если бы их сложить, то стена бы вышла до самого неба.
    Так началось восстание Небесных Кузнецов.
    От себя же прибавлю так. Вначале, когда мир находился в гармонии, и все пять путей были праведны и просторны, никаких демонов и колдунов не было, а были только боги. Потом, однако, вся эта нечисть выросла, как гриб-навозник, на непохороненных грехах.
    Если бы чиновники не бесчинствовали и царедворцы не обманывали государя, разве решились бы простые люди на мятеж? Разве можно мутить око Бужвы?

***

    Через две недели повстанцы взяли Охряный Посад. Не бесчинствовали.
    Зерно раздали голодающим. Однако, пока стояли в посаде, войско их возросло на шесть тысяч человек, и зерна на всех не хватило.
    Даттам обложил город Суену и предложил епарху Суены сдаться. Тот ответил: "Дело крестьян - копать землю, а воевать они не умеют". Тогда Даттам сказал: "Ну что ж, старый черт, я тебе накопают погибель", и раздал войску лопаты, отвел воду от западной стены, заложил под стену бочонки со слизью и взял город.
    Епарх Суены сказал Даттаму перед смертью:
    - Если бы крестьяне так копали оросительные каналы, как они копали у западной стены, - так вся провинция была бы и без тебя, колдун, сыта...
    Горожане Суены стали на сторону бунтовщиков и охотно указывали им на богатые дома. Слухи о богачах, гноивших зерно, чтоб сбыть его потом на черном рынке, оказались преувеличенными: зерна нашли триста иршахчановых горстей.
    Зерно раздали народу. Много грабили. Правительственных войск не было.
    Состоялся совет. Бажар сказал, что Рехетта должен надеть нешитые императорские одежды и взять в руки золотой гранат, по примеру Аттаха и Инана. Надобно сказать, что среди простолюдинов в Варнарайне есть вздорное суеверие, будто государь Аттах - не воскресший сын Золотого Государя, а добывал в детстве устриц и крабов. Что же до государя Инана, - он хоть и родился в пастушеской семье, но из золотого яйца. Но Рехетта отказался провозглашать себя императором и сказал:
    - Народ чтит династию. Если мы призовем к ее свержению, то люди решат, что мы стремимся к власти. Надо призывать к восстановлению справедливости, и, уничтожая богачей и казнокрадов, всячески подчеркивать свою верность императору. Тогда люди решат, что мы бескорыстны. Государь Иршахчан повелел, чтобы в мире не было ни богатых, ни бедных, и пока соблюдали его законы и церемонии, повсюду текли реки масла, и земля давала тринадцать урожаев в год. Следует всячески обещать народу, что, как только мы уничтожим богатеев, земля станет давать эти тринадцать урожаев, а нынешний голод объяснять происками богатеев.
    Даттам поглядел, как слушали Рехетту, и подумал:
    "Вот сидят неудачники и считают меня за своего, потому что я тоже - неудачник. Вот сидят неудачники с блаженной улыбкой на лицах и собираются править ойкуменой..."
    Даттам сказал:
    - Нам надо управлять освобожденным областями. А как это сделать, если у нас нет чиновников? Надо временно предоставить избранникам общин право суда и управления. Так мы избегнем обвинений в своекорыстии и докажем верность императору. Кроме того, как только мы возьмем столицу провинции, мы может собрать туда всех выборных, и бьюсь об заклад, что эти общины, хлебнув свободы, навсегда станут на нашу сторону!
    Рехетта возразил:
    - Мы не вправе заставить разоренный народ тратиться на какие-то выборы и переезды!
    - Народ жаждет справедливости и свободы, - сказал Бажар, - а галдеть на сходках ему нужды нет.
    А на самом деле оба подумали одно: если народ соберется на сходку в столицу провинции, он на этой сходке выберет вождем Даттама...

***

    В это время распространилось такое суеверие: скоро будет время Небесного Кузнеца, и земля будет гладка, как яйцо, и чиста, как государевы помыслы. Доживут, однако, лишь праведные. Нынче же - время великих бедствий. Богатых и бедных уже нет, но есть праведные и не праведные. Как истребят не праведных - бедствия окончатся.
    Праведные шли к Небесным Кузнецам. Красили брови и становились невидимы. Услышав, что повстанцам не хватает железа, приносили с собой железные монеты. Все равно Рехетта обещал восстановить справедливость и отменить деньги. Верили, что чародеям это под силу. Многие чиновники стали переходить на сторону восставших.
    Приходили и из других областей, из числа обойденных и униженных. У Рехетты было зеркало - только взглянет, - и сразу отличит человека искреннего от лазутчика. Не ошибся ни разу.

***

    В шестом месяце Даттам подошел к столице провинции Анхель. Никто не думал, что Даттам так быстро переправится через реку, потому что наместник сжег все лодки.
    Но в Харайне крестьяне возят масло в деревянных долбленых кувшинах, затыкая их так прочно, что кувшины, связанные бечевой, сами плывут по воде вслед за лодкой, и вот эти-то кувшины наместник не догадался сжечь, так как никогда не видал, чтобы кувшины использовались вместо лодок. А Даттам конфисковал кувшины и навел из них сплошной мост, укрепив их якорями на воде и насыпав сверху сучья и хворост.
    В Анхеле были двухгодовые запасы продовольствия для всей провинции, и повстанцам надо было взять город до прихода войск и до зимних дождей.
    Больше продовольствия было добыть неоткуда. Те крестьяне, которым государь совсем недавно приказал сеять рис вместо винограда и справлять рисовые праздники, почти все сражались в их войсках.
    Наместник разорил окрестные поля, свез все, что можно, в город, вырезал тех, кто по доносам, сочувствовал разбойникам. Наместник был безбожником, но вывесил объявления, что Рехетта колдовать не умеет, а сам потихоньку велел распространять слухи, что у правительства колдуны лучше.
    И, действительно, старая женщина, мать Хариза, многое могла. Возьмет горшок, пошепчет, кинет уголья, - и тут же в лагере взрываются бочки с Даттамовым маслом... Против этого колдовства Даттам был бессилен. Велел, однако, построить деревянного идола выше городских стен: четыре рта плюются камнями, брюхо прикрыто кожаной плетенкой, в брюхе шестьсот человек. Еще наделали по чертежам черепах.
    Воистину: машины рождаются в мире, лишенном гармонии, и нужны тем, кто поедает людей: богачам и полководцам.
    Наместник увидел идола и рассмеялся:
    - У повстанцев все общее, даже щит один на всех.
    И велел готовить горючий хворост, чтоб забрасывать плетенку.
    В день Имень повстанцы помолились, попостились и пошли на штурм.
    Деревянный идол не горел, потому что Даттам пропитал плетенку какой-то гадостью. Вечером деревянного идола отвели. Проскакал Бажар, пустил в город стрелу о запиской:
    "Пусть-де наместник протопит хорошенько свои бани, завтра Бажар будет в них мыться".
    Наместник вздохнул и сказал:
    - Если не случится чуда, завтра город возьмут.
    Хариз бросился к матери. Та покачала головой:
    - Это в мирное время можно было колдовать с помощью косточек, а теперь война, бескровное колдовство на ней не поможет!
    Велела привести из тюрьмы трех мятежников, иссекла их в лапшу, набрала в рот крови, - как прыснет!
    Тут же загрохотал гром, налетели молнии, - зимние дожди начались на месяц раньше срока, и наутро колеса деревянного идола застряли в грязи.
    Мятежники стали предаваться грабежу.
    Среди повстанцев начались раздоры.
    Правительственных войск не было.

***

    Сам Бажар колдуном не был. Рехетта дал ему одного из небесных кузнецов, Аюна. Как-то Бажар переправлялся через реку. Был самый дождь, Бажар подъехал, видит: Аюн в палатке забавляется с девицей. Бажар рассердился:
    - Войско не может переправиться, а ты развратничаешь.
    Аюн засмеялся, махнул рукавом: вместо девицы стал кусок бамбука.
    Тогда Бажар велел связать Аюна и опустил по пояс в воду:
    - Сумеешь до вечера осушить реку, - помилую, не сумеешь - казню.
    Аюн реку выпил, и войска переправились как посуху. Бажар, однако, все равно его казнил. С этого времени, говорят, Бажар и Рехетта стали недолюбливать друг друга.

***

    Еще объявилось суеверие: братья длинного хлеба. Говорили, что не только имущество, но и жены должны быть общими. Сбрасывали о себя одежду, совокуплялись на глазах у всех. Каждый из них считал богом сам себя, и Рехетта не мог этого стерпеть, ибо считал, что богами бывают лишь избранные. Говорили: бог не может красть, потому что богу и так принадлежит все. Забирали добро не только у богачей, но и у бедняков, сопротивлявшихся убивали как святотатцев.
    Даттам взял отряд и загнал их в озеро. Те не защищались, потому что веровали в неуязвимость, только кричали: "Я бог, я мир сотворил, его без меня не будет!" Многие сильно визжали. Ну, чего ты визжишь! И отец твой, и мать твоя отправились туда, а ты все-таки визжишь...

***

    В деревнях священные деревья увесили в честь Мереника лентами и трупами. Жгли ведомости и чиновников. Сотник Маршерд как-то спросил Даттама, отчего он больше не заговаривает о совете выборных.
    Даттам помолчал и ответил:
    - Я хотел передать власть из рук неудачников в руки народа, а теперь неудачники - все.
    Между тем ему просто понравилась власть.

***

    Однажды вечером Даттам услышал, как его люди пели песню о будущем. В песне говорилось, что в будущем не будет ни твоего, ни моего. Пели так:
    Там ни будет ни гор, ни равнин,
    Все покроет песок золотистый,
    В реках - мед, а в каналах похлебка -
    Только ложку носи, не зевай.
    Ну а рис будет зреть не в полях,
    А в амбарах, мешках или чанах,
    Там, где множатся нынче одни
    Казнокрады, жучки и приписки.
    Деревянная роспись карнизов
    Оживет и протянется вниз
    Виноградом, хурмой и орехом,
    Каждый сможет сорвать и сожрать.
    А кто хочет невиданных фруктов
    Или нежного мяса фазана
    Нарисует их прямо в пыли, -
    И картинка тотчас оживет...

    И надо же было такому случиться, что Даттам узнал песню: а это была песня из древней комедии. Эта комедия была написана более чем две тысячи лет назад одним из придворных поэтов лахельского княжества после того, как поэту приказали осмеять крестьянских бунтовщиков.
    Даттам прибежал к Рехетте в палатку и потребовал повесить того, кто нашел эту песню. Рехетта страшно удивился:
    - Почему?
    - Потому что народ, который поет эту песню, так глуп, что не может отличить насмешки от правды, но книжник, который выискал эту комедию, знал, что к чему.
    Пророк усмехнулся и сказал:
    - Правда не была бы правдой, если б над ней не смеялись... А песню отыскал я - это самый древний из текстов о правде.
    Даттам вышел молча, только шваркнул в терновый куст соглядатая у выхода.
    - Вредно, - говорит, - народу подслушивать книгочеев... Яблоко познания - покрыто кожурой невежества.
    Даттаму показалось удивительным, что самый старинный текст о времени, в котором не будет ни богатых, ни бедных, написан поэтом, который хотел посмеяться над этакой глупостью. Он стал проверять по книгам - оказалось, действительно так.

***

    В этот год из-за дождей наружу вылезло необыкновенно много дождевых червей, красных и багровых.
    Даттам услышал, как кто-то говорит, что эти черви заколдованы наместником и ночью превращаются в скорпионов, и велел повесить говорившего, как правительственного шпиона. Тот перед смертью сказал юноше:
    - А все же черви наместника ползают там, где увязают твои машины.
    Даттама эта фраза очень поразила. Он сидел всю ночь и на следующее утро он велел делать червей из деревянных колодок, так чтоб колесо носило с собой собственную гать. Называли это "деревянными гусеницами".
    Через три дня машины на гусеницах взяли столицу провинции. Секретарь наместника покончил с собой, перед этим приказал поджечь государственные склады, и оставил записку: "Если Рехетта волшебник, пусть кормит людей нарисованным рисом..."
    Жители вывесили повсюду мерениковы флаги, вместе с повстанцами восстанавливали справедливость. Грабили лишь не праведно нажитое, делили поровну, однако, сообразно степени участия в восстании. В управе наместника были дивные ковры, шитые жемчугами. Рехетта разрезал ковры на кусочки с одной жемчужиной и раздал поровну. Некоторые носили эти жемчужины при себе, потому что считали, что в них сидит по маленькому Рехетте, а некоторые зарывали в землю и говорили, что, когда настанет час, из жемчужин вырастет дерево справедливости с золотыми лепешками.
    В садах при управах выловили и съели ручных белок и рыб, что, по древнему поверью, приносит удачу.
    Храмов, однако, не тронули. Бажар было окружил со своими всадниками местный храм Шакуника и потребовал у монахов Небесную Книгу. Эконом вышел, развел руками.
    - Волшебные вещи, - они как цифры, сила и смысл их зависит от местоположения. В ваших руках Небесная Книга заполнится лишь проклятиями...
    Бажар смирился. Крупных правительственных войск все не было.
    Учредили чины, упорядочили декреты.
    Вместо простонародного "возвращение к старому" стали употреблять книжное "революция". В Анхель тайком из столицы явился знаменитый книгочей Хаш, представил доклад: "Тысячи лет Небесный Кузнец Мереник плавит золото солнца в тигле востока, дабы солнечный свет служил нам примером общего достояния; тут никто не может ни получить больше других, ни отнять у ближнего..."
    Бажар смеялся над новыми чиновниками:
    - Обсуждают до третьего лада, как правильней: "избранные и неизбранные", или "уничтожаемые и уничтожающие"...
    А Даттам сидел с ними по ночам над казенными числами.
    В народе Даттама обожали, он теперь умел приказывать людям, как раньше - шестеренкам.

***

    Надо было узнать, что происходит во дворце, а как? Рехетта поступил с необычайной жестокостью. Он велел привести к себе наместника, взятого в плен, вырезал ему сердце и кровью окропил соломенного человечка.
    Соломенный человечек, однако, не знал, что он умер - только почувствовал, что его воля теперь - это воля Рехетты. Колдун приказал:
    - Пойдешь в Небесный Город, узнаешь у наследника, что творится, к вечеру вернешься. Но смотри - если наследник поднимет при тебе яшмовую печать - сразу же беги.
    Соломенная кукла в тот же день явилась в столице. Наследник Падашна спешно вызвал человечка к себе. Узнав о взятии Анхеля, пришел в ужас.
    Стали беседовать. Наследник Падашна сказал:
    - Государя пока не тревожили рассказами о мятеже, однако он отпустил на его подавление шесть миллионов. А теперь, знаете ли, эти деньги куда-то пропали. Не знаю, как отчитаться. Я думаю, надо написать, что Рехетта сражается колдовством и наслал град, погубивший стотысячное войско, собранное на эти деньги.
    А секретарь поддержал:
    - Вы, когда предстанете перед государем, скажете, что Рехетта делает войско из бобов и резаной бумаги, а так народ властями доволен.
    Тут же составили обманный доклад, наследник поставил подпись, секретарь привесил к бумаге багряную кисть и принес печать. Только наместник увидел печать:
    - Ах, - и упал на пол. Наследник Падашна обернулся: нет никакого наместника, на полу в луже крови лежит куколка не более локтя высотой! Тут Падашна ужаснулся по-настоящему, однако доклад все-таки представил.

***

    Один из раскаявшихся чиновников рассказал пророку, что власти провинции, перестав надеяться на помощь государя, отправили доверенных лиц к соседнему варварскому князю Варай Алому. Рехетта ужаснулся и сказал Даттаму:
    - Возьми сокровища наместника, отправься к варварам и отговори их вмешиваться в дела ойкумены. Мы - не предатели родины. Мы не допустим, чтобы копыта варварских коней топтали нашу страну!
    - Про копыта коней, - сказал Даттам, - говори на общем совете. Просто ты думаешь, что Бажар - тоже варвар, и они сговорятся с ним, а не с тобой.
    Рехетта промолчал.

***

    Плохие советчики отговаривали Даттама ехать к варварам, говорили, что Рехетта просто хочет спровадить его из Варнарайна. Даттам, однако, явился на следующий день к пророку и сказал:
    - Я поеду, и вот почему: для успеха восстания нужно продовольствие.
    Народ пойдет за тем, кто даст ему еды. Если зерна нет в Варнарайне, надо купить его у варваров... Дай мне два миллиона золотых государей, и я привезу зерна на всю летнюю кампанию.
    Рехетта сказал:
    - Хорошо.
    Думается мне, что Даттам был глуп, а Рехетта - благороден.
    Почему Рехетта был благороден? Потому что поставил интересы народа выше собственных. Ибо деньги для зерна надо было изъять тайно от Бажара и других: станут говорить, что Рехетта утаил золото... А зерно привезет Даттам - станут говорить: Даттам накормил народ.
    Почему же Даттам был глуп? Потому что ему все казалось, что восстание - это предприятие, и что кто накормит народ хлебом, тот и получит прибыль властью. Разве, однако, законы войны - законы хозяйства?
    Воистину восстание: время, когда отмирают силлогизмы и господствуют чары! И народ не отличает правду от насмешки над правдой. Поднимаются люди во имя изобилия вещей и радости жизни - а меж тем, поглядишь, какое равнодушие к вещам и жизням...

***

    По приезде Даттама к варварам выяснилось, что варвары совершенно не понимают дел империи. Послов правительства они называли "вассалами императора", а послов мятежников "вассалами Небесного Кузнеца".
    Король Шадаур Алом раскрыл Даттаму врата гостеприимства, подарил рабов и меха, а молодой сын его стал побратимом Даттама. Послы правительства встревожились и прибавили денег королю. Даттам тоже встревожился и дал королю еще больше денег. Послы правительства посовещались и подарили королю черноногого коня стоимостью в две тысячи золотых. Король этого и добивался. Золото он раздал дружине и двинулся в поход на инуваков, вторгшихся в его край с северо-востока.
    Даттам спросил, может ли король продать ему зерно. Тот удивился:
    - Откуда у меня запасы зерна? Я - господин свободных людей, а оброк платят только рабы... Рабов, кстати, могу продать...
    Даттам удивился:
    - Если у вас нет запасов, что же вы делаете, если в стране неурожай?
    - Я иду войной на соседей, - отвечал король, - и вообще сдается мне, что свободному человеку не подобает добывать трудом то, что можно добыть разбоем.

***

    Тогда Даттам решил купить зерно у владельцев поместий и поехал по стране варваров. Надо сказать, что завоеватели ее тоже в некотором роде были колдунами: села превратили в поместья, каналы во рвы, города - в леса и топи. С тех пор у аломов все наоборот. Земля тоже общая, но не с тем, чтоб была справедливость, а с тем, чтоб хранить боеспособность. Торговцев презирают - но не потому, что те алчны и вороваты, а потому, что не склонны к вооруженному грабежу. Церемоний и мер не знают, счет времени спутан. Золото считают богом и зарывают его в землю. Живут очень бедно, потому что в древности, когда раздавали священные вещи, варвары опоздали: злаки и треножники уже разобрали, остался только меч и конь.
    Так близки к звериной природе, что многие в бою, вопреки своей воле, обращаются в рысей и волков. Однако, надо сказать, что когда две рыси дерутся, они дерутся по правилам: сначала шипят, бранятся, брюшко показывают, потом сходятся в поединке. А звери миролюбивые, как зимородок, дерутся насмерть и без правил.
    А у варваров, если кто побежден в поединке, становится лучшим другом победившего. Даттам приобрел очень много друзей, но все равно считал, что лучший способ борьбы - не поединок, а резня, ибо в глубине души был миролюбив.
    Господа, охотясь, разоряют поля, а воюя - все остальное. Крестьяне поэтому запасов не делают. Все выращенное сверх необходимого идет не государству, а на корм скоту и господам. На пирах едят сверх меры, предусмотрительность и бережливость считается позором, как знание грамоты.
    Так что оказалось, что зерна на продажу нет ни у короля, ни у господ, ни у крестьян.
    Король подарил Даттаму поместье, к нему многие пристали в дружину.
    Одевался и вел себя Даттам, как варвар. Говорил: "Как свободный человек".

***

    Про золотые глаза Даттама все говорили: "большой шакун".
    Дело в том, что у варваров, как и в империи почитали Шакуника, но почитали не правильно, вертелись и пели, как в бою. Это слово, "шакун", на вейский даже не переведешь, как, скажем, слово "сущее" - на аломский.
    Шакун - это вроде силы, мощи и судьбы. Сущее без существующего, субстанция без акциденции, чистая значимость и чистая форма. Растекается по мирозданию, как масло по гадательному ковшу, но как бы задерживается в складках бытия, удачливых людях и чудесных предметах. Большой шакун, - это и плодовитая корова, и урожайный год, и удачливый воин. Большой шакун - в мечах и конях, которыми король одаряет своих верных. Король как бы не средоточие закона, а средоточие удачи.
    Даттам принес в жертву Шакунику сто баранов: догадался, что его после этого будут очень почитать. А самому богу сказал так:
    - Мне надоели боги-чиновники, боги-неудачники, боги-сумасшедшие и боги-трансцендентные. Я нашел тебя, и я буду владеть тобой, как своей волей и собственностью.

***

    Несколько раз Даттам встречался с монахами-шакуниками из империи.
    Дело в том, что служителям бога, почитаемого по обе стороны границы, было как-то легче ходить из империи к варварам. А так как храм был весьма склонен к наживанию денег, то поговаривали, что монахи ходят туда и обратно с контрабандой.
    Однажды разыскавший Даттама монах-шакуник передал Даттаму письма от Бажара и Рехетты. Рехетта писал: "Весной поля остались пустыми. Крестьяне разучились сеять рис и не научились воевать. Правительственные войска стоят на границах и ждут, пока бунтовщики сдадутся сами. Если ты не вернешься с зерном, - 
восстание обречено".
    Бажар писал: "Рехетта хочет задержать вас у варваров под любым предлогом. Он оттер всех, кто начинал с ним восстание, и окружил себя бывшими чиновниками. Не имея убеждений и заслуг перед народом, они зависят лишь от милости Рехетты. Принялись за прежнее: понуждают крестьян сеять рис и платить налоги, а не сражаться за свободу. Возвращайтесь немедленно - нам нужны вы, оружие и кони".
    Письма были запечатаны, однако монах спросил, когда Даттам их дочитал:
    - Что вы собираетесь везти: оружие или зерно?
    Даттам помолчал и ответил:
    - Вернусь, как закуплю зерно. Но, увы, это очень трудно.
    - Сколько вам нужно?
    - Десять тысяч иршахчановых горстей.
    - Если вы согласны заплатить десять ишевиков за горсть, можете возвращаться завтра. Храм привезет рис прямо в Анхель.
    - Храмовые земли, - возразил Даттам, - совсем рядом с освобожденными районами. Стоит нам пойти на юг - и зерно достанется нам даром. Четыре ишевика.
    - А что скажут в столице, если узнают, что храм продает зерно бунтовщикам? Большой риск - большая цена.
    Сошлись, однако, на восьми ишевиках.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

    Меж тем в ойкумене случилось вот что: весной Бажар захватил земли на левом Орхе. Велел выпороть реку и разрушить дамбы. Реку пороли, пока вода не стала кровью. Тогда воду спустили через сети и поймали в них зеленого червя в шестьсот локтей. Бажар сказал:
    - Проклятая тварь! Ты сожрал тысячи, а теперь боишься плетки!
    Червя зарубили и сварили: хватило на трехтысячный отряд. Мясо было необыкновенно нежным, и многие у Бажара хвастались, что они съели бога и сами стали богами.

***

    Надобно сказать, что этот червь был племянником одной из любимых наложниц Небесного Государя, ясноликой Ди.
    Через неделю Великий Государь устроил праздник в яшмовых покоях: ткали дворцы из дыма, катались на радужной змее. Государь, расшалившись, ухватил ясноликую за ножку. Та внезапно заплакала.
    - Ах, - сказала она, - государь! Вы наслаждаетесь музыкой и вином, забыли о делах управления, а меж тем Небесный Кузнец Мереник покушается на ваш трон. Он подкупил всех при дворе, они молчат. Епарх Орха подал доклад - доклад сгноили, его самого на земле зажарили и съели...
    Государь встревожился и приказал произвести расследование. Мереника схватили, оборвали печать с пояса, швырнули к государеву трону. Тот заплакал:
    - Увы мне, государь! Полтора года, как я изгнан из своих храмов!
    Обманщики и колдуны, прикрывшись моим именем, сеют смуту в мире людей. А один из них назвал меня неудачником и сумасшедшим! Я слал доклад за докладом - но чиновники нынче нерадивы, никто не осмеливался вас тревожить.
    Государь призвал к себе Парчового Старца Бужву. Тот рассмотрел дело и доложил:
    "Экзарх Варнарайна, наследник Падашна, пренебрегал законами и бесчинствовал. Чиновники его действовали несвоевременно, одевались вызывающе, нарушали церемонии и ели кости народа. Увы! Они заслужили кару.
    О трех руководителях восстания доложу следующее:
    Рехетта, сын Небесного Кузнеца, пытался унять бесчинства, но разве проехать смертному верхом на урагане! В поисках спасения прибегал к недозволенному, стремясь выпрямить ветви, затронул корень. Однако добрая его природа еще может взять верх над злом. Племянник его, Даттам, разумом гнусен, в богов не верит, волшебной силой не обладает, а только морочит народ. Бажар - негодяй и святотатец. Расправляется не только с земными, но и с небесными чиновниками".
    Зашатались деревья, свились тучи, государь, заплакав, молвил:
    - Суд Неба медленен, но неотвратим, - и велел Парчовому Бужве принять меры.

***

    Даттам вернулся в Анхель в конце весны, привел с собой отряд аломов.
    Рабов - не рабов, а так, странных людей: они вроде как заключили договор с богом драться за Даттама и после смерти его не жить. Варвары смотрели на мир вокруг и дивились: "Ежели Анхель так хорош, - то каков же должен быть Небесный Город?"
    В Анхеле в это время пророк истребил пустоцвет, укрепил корни, стер следы расточительства. Чиновники - честны, торговцев - нет. Заложен храм: в ширину - двести локтей пророка Рехетты, в высоту - двадцать ростов пророка...
    Одна девочка из деревни собирала хворост, заснула. Вдруг с неба - скок большая тушечница на медной ножке. Поклонилась, доложила:
    - Я - сам Именет со стола Парчового Старца, отнеси меня пророку.
    С тех пор, как пророк стал пользоваться этой тушечницей, все указы на столбах были оборваны: крестьяне срывали и ели их на счастье.
    В одном из своих путешествий на небо пророк победил Дракона-Хранителя Небес и превратил его в белую лошадь с черной гривой. На этой лошади он везде появлялся перед народом, и часто самые восторженные видели, как у лошади вырастают крылья и она распластывается над толпой.
    Крестьяне также повсюду нападали на продовольственные отрады повстанцев, утверждая, что это грабители, выдающие себя за повстанцев. Что же до самих повстанцев, то им нет нужды конфисковывать зерно, потому что стоит Рехетте нарисовать мешок, и этот мешок можно будет развязывать и печь из его содержимого лепешки для всей армии.
    Много народу было казнено, но каждому истраченному человеку был заведен строгий учет. А гравировальный станок Даттама - работал. Людей в цехе стало мало, а повстанцам требовалось очень много печатей.
    Также нашли волшебный камень: в полночь, в центральной зале, Рехетта видел в нем прошлое и будущее. Утром камень выносили на площадь, и пророк толковал усмотренное. На площади камень свойства менял: люди видели в нем не мир, а себя; каялись прелюбодеи, исповедовались преступники...
    Пророк погрузнел, устал. Старые одежды наместника ему стали малы.
    Один из чиновников подал ему доклад: пророк-де, не пророк, а сам Мереник, а других богов нет. Едино имущество - едино стадо - един и бог. Предлагал обесчестить другие храмы. Пророк, однако, его повесил.
    Услышав от Даттама о сделке, Рехетта сказал:
    - Воистину торговля - кладезь обмана. Изобилие или нехватка - разве изменится от этого количество труда, вложенного в производство одной меры риса? Все товары исчисляют в переводе на рис - а шакуники продают рис за золото! И не государственный, а храмовый, предназначенный для даровых раздач.
    Даттам засмеялся:
    - Бросьте, дядя, мы купили ворованное зерно за награбленные деньги.

***

    Вечером Рехетта созвал совет в бывшей управе наместника. Стены залы, как при древних государях, были покрыты тростником, окна затянуты промасленной бумагой, а не стеклами. Посереди залы - старый мраморный стол, бронзовые треножники, мереников лик; при отдельном столике: бумага с кистями, секретарь, тушечница простая-простая: медный Именет на гнутой ножке. Даттам по уговору с Рехеттой ничего не сказал о купленном рисе, а только доложил:
    - Варвары не придут на помощь правительству.
    - Но и к нам на помощь не придут, - уточнил Мехвер.
    Мехвер был силач: так велик, что на все тело ума не хватает. Раньше он был инспектором при военных поселениях, а теперь командовал пятитысячным отрядом и всюду держал сторону Бажара.
    Даттам помолчал и сказал:
    - Король Алом - не придет. Но король - не государь, и королевство - не государство. У меня там есть друзья с пятитысячными армиями, они придут, если я позову.
    - Странно было бы, - заметил Бажар, - тем, кто не признает частной собственности, звать на помощь частные войска. Ведь это войска должников и рабов!
    Мехвер поддержал его:
    - Варвары будут грабить народ, невозможно звать их на помощь.
    На самом деле Мехвер и Бажар думали не о народе, а о том, что союзники - личные друзья Даттама.
    Потом стали составлять воззвание. В это время многие жители бежали из захваченной бунтовщиками столицы провинции. Чтобы бороться с этим, Даттам предложил восстановить деление по шестидворкам и предупредить, что за побег одного несут ответственность остальные. Это предложение было принято единогласно. Также написали о необходимости бороться против воров и разбойников. Надо сказать, что к этому времени слово "вор" употреблялось у правительства и повстанцев как местоимение "вы", и ничего особенного, кроме противной стороны, не обозначало.
    Рехетта стал подписывать воззвание. Вдруг Мехвер своей лапой - хвать у него тушечницу, и кричит:
    - Пусть первым подпишет Бажар.
    Рехетта усмехнулся, протянул прибор. Потом помолчал и говорит:
    - Мы опоздали с воззваниями! Как восстановить древние порядки, если народ испорчен до мозга костей и изменил путям неба? Ему неведом голос справедливости, ему ведом лишь шепот зависти. В Варнарайне взяточники не давали людям наживаться, - зависть заговорила в полный голос и толкнула людей на бунт. А в соседних провинциях бунтовать некому - те, у кого есть имущество, не хотят им делиться, а те, у кого имущества нет, не прочь завладеть чужим, но не хотят ничего делать общим.
    Бажар стал смеяться:
    - При чем тут народ! Ваша личная стража ходит в бархатном тряпье! Вы тыкаете пальцем в баб на улицах! Нет женщины в городе, с которой бы вы не переблудили! Вы не раздаете народу и десятой доли того, что забираете себе! Куда вы подевали половину казны наместника? Отправили в горы вместе с Даттамом... Новые чиновники бьют народ палками, чтобы люди сеяли рис!
    Тут секретарь выронил тушечницу, и один из телохранителей Бажара отшвырнул ее носком сапога. А пророк спокойно сказал:
    - Новые чиновники приводят народ в чувство, потому что войскам и народу нечего есть. Войскам и народу нечего есть потому, что вы, Бажар, разрушили дамбы на Левом Орхе. А дамбы вы разрушили потому, что продались правительству.
    - Это ты продался властям, - закричал Мехвер. - Ты не назвал себя императором, чтобы легче было примириться с этими подонками из столицы!
    Телохранители Бажара обнажили клинки. Чиновники Рехетты попятились, понимая, что сейчас их зарежут. Тогда Даттам свистнул: в окнах разорвалась промасленная бумага, и в зал начали прыгать варвары его свиты.
    Телохранители Бажара окаменели, ведь варвары Даттама были не совсем людьми, и так близки к животной природе, что в пылу битвы помимо воли превращались в медведей и рысей.
    - Ладно, - молвил Бажар. - Не хотел я с тобой ссориться, Рехетта, это как-то случайно вышло. Но уж коли стряслась такая беда, нам лучше расстаться.
    Ночью войска Бажара выступили на юг, в направлении столицы империи.
    В суматохе тушечница пропала. Решили: кто-то из охранников позарился на талисман. Но, как помнит слушатель, тушечница эта была не кто иной, как сам Именет. Предстал перед Парчовым Старцем, скакнул ножкой, доложил:
    - Бунтовщики поссорились... И лишь благодаря мне.
    Увы! И на небе чиновники преувеличивают свои заслуги!

***

    Вечером Даттам свиделся с Рехеттой наедине. Тот сидел в кресле обрюзгший и поседевший, как больная сова.
    Надобно сказать, что слухе о блуде пророка были совершенным вздором.
    Просто бабы сами научились: надо взять пыль из следа пророка, сжечь в курильнице, и тогда ночью его подобие придет и совокупится.
    - Ну, и что теперь будет? - спросил Даттам.
    - У всякого восстания - три этапа, - сказал пророк. - Сначала голодные следуют за теми, кто убивает сытых. Потом они следуют за теми, кто голодает вместе с ними. Потом они следуют за теми, кто накормит их...
    Ты был прав - чье зерно, того и власть... Если бы у правительства была хоть капля здравого смысла, - они бы выиграли бой, обещав нам помилование и раздав зерно...
    Даттам подумал: "Здравого смысла в Варнарайне давно нет, и богов нет, остались одни колдуны". Но спросил:
    - И ты бы помилование принял?
    - Я разрешу это сделать другим... Это касается и тебя, - слышишь...
    Меня хоть и называют воплощением государя Амара, однако я не хочу, как твои варвары, забирать с собой людей в могилу.

***

    А через неделю случилось вот что: почти вся провинция была в руках кузнецов; те чиновники, что не были истреблены толпой, повсеместно раскаивались и переходили на их сторону. Не могли взять только город Шемавер в сорока иршахчановых шагах от Анхеля. Осаждал город бунтовщик Нейен, а оборонял - чиновник по имени Баршарг, кстати, из варварского рода, который совершенно почти иссяк при государе Иршахчане за недостаток почтительности.
    Баршарг сражался доблестно. Он осыпал бунтовщиков камнями. По его приказу рабочие смешивали серу с асфальтом, смолой и оливковым маслом, а затем поджигали и выливали эту смесь на осаждающий, которых как бы осыпал огненный дождь. Чтобы обезопасить себя от зелья, применяемого бунтовщиками, он внимательно следил за подкопами и тут же рыл контрмины.
    Однажды, когда мина и контрмина встретились, под землей началось сражение, и Баршаргу удалось захватить в плен двух мастеровых, знавших секрет огненного зелья: одного мастерового Баршарг замучил безо всякого толку, а второй не выдержал пыток и все рассказал.
    Нейен предлагал Баршаргу перейти на сторону повстанцев и командовать десятитысячным отрядом, но тот ответил: "Я потомок Белых Кречетов, и мечом не торгую". И предложил через гонца: "Сойдемся в поединке у городских ворот. Кто кого убьет - тому и владеть городом". Нейен рассердился, обрезал гонцу уши и послал обратно со словами: "Мы не варвары, чтоб решать судьбы ойкумены поединками".
    Тем временем лазутчики донесли: правительство собрало наконец войско, солдаты поднимаются на лодках к Шемаверу. Узнав об этом, Рехетта кликнул своих "маленьких человечков", позвал тысячников и затворился с ними в кабинете.
    В этот день Даттам отправился в городской храм Шакуника; двое его варваров-телохранителей везли в седельных сумках золото. Это была предоплата за зерно, в размере двух третей общей суммы. Даттам спросил, когда придут баржи с зерном, и шакуники сказали, что не позже, чем послезавтра. Даттам сказал, что если послезавтра барж не будет, то он прикажет своим солдатам сравнять храм с землей.
    Когда Даттам ушел, настоятель долго сидел, глядя ему вслед.
    - Дельный молодой человек, хотя и бунтовщик, - сказал настоятель, - жаль его голову.
    - На что прикажете употребить деньги, полученные за зерно? - справился эконом.
    - На ссуду правительству, - ответил настоятель.

***

    А в кабинете пророка происходило вот что. Перво-наперво Рехетта очертил вокруг себя круг, зажег курильницы, исписал бумажки заклинаниями, поставил нефритовую печать.
    Сидели полночи. Наконец внутри круга стало густеть, грузнеть: ноги - столпы, голова - как купол, глаза - не глаза, целое озеро, восьмибашенный пояс - душа города... Рехетта накинул белый капюшон, развязал восьмибашенный пояс - и прыгнул внутрь.
    Через два часа он появился, усталый и бледный.
    Руководители восстания стали расспрашивать его, что да как, но Рехетта только мрачно отмалчивался. Все решили, что ничего путного пророк на небесах не выпросил. Уже загасили свечи, как вдруг на окне разлетелась решетка и на пол спрыгнул какой-то незнакомец.
    Охрана схватилась за оружие, а незнакомец распахнул плащ и бросил меч с серебряной насечкой к ногам Нейена:
    - Я - Баршарг. Я спас для наследника город, и это не понравилось командующему наследника. Этот негодяй побоялся, что моя слава помешает ему, и донес, что, мол, я храбро оборонял город затем, чтобы во время осады продавать государственное зерно на городских рынках! Сегодня днем они подписали приказ о моем аресте!
    Тут стража опомнилась. Баршаргу скрутили руки за спиной, привязали к столбу. Нейен был сперва зол на Баршарга, хотел повесить его на виду у всего войска. Но Рехетта приказал развязать пленника и отдал ему меч. Все были поражены, поняли, что колдовство Рехетты опять их спасает. А Баршарг сказал:
    - Я хочу отомстить тем, кто меня предал. План мой состоит в следующем. Все думают, что я отправился навстречу правительственным войскам. Пусть Нейен завтра явится в Шемавер с пятитысячным отрядом, будто бы сдаться, и захватит город. В это же время мой младший брат проведет вас через Сизое ущелье в тыл правительственным войскам.

***

    Через Сизое ущелье Рехетта отправил Даттама с трехтысячным отрядом.
    Даттам умел обходиться с людьми: и полдня не прошло, а проводник, младший брат Баршарга, уже не сводил с него влюбленных глаз и болтал без умолку.
    У входа в ущелье росла огромная желтая катальпа. Отрад подошел - глядят, на катальпе кто-то висит. Оказалось - мертвец. Ну, мертвец и мертвец, чего тут особенного? Даттама, однако, взяло сомнение:
    - Отчего это он такой свежий?
    Велел схватить проводника, повесить рядом и бить палками. Юноша сначала упорствовал, потом сознался:
    - Брат хотел заманить вас в ловушку, в ущелье - засада.
    - Видно, эта сволочь и в самом деле торговала зерном! - воскликнул тысячник Шемад.
    Даттам кинулся в Анхель, но было уже поздно: на пути столкнулся с бегущими повстанцами. Баршарг, увы, спрятал иглу в вате! Заманил Нейена в свой город, перерезал его людей, переодел солдат в их одежду и в ту же ночь на рассвете с безумной дерзостью проник в Анхель.
    И надо же было такому случиться, что именно в эту ночь в Анхель пришли храмовые баржи с рисом.
    Некоторые потом говорили, что Рехетта заранее через своих маленьких человечков знал, что Баршарг - изменник, и хотел погубить Нейена и Даттама. Достоверно известно только одно: как войска Даттама ушли от катальпы в зеленом ущелье, мертвец сорвался с ветки, хлопнулся оземь и предстал перед Парчовым Старцем Бужвой:
    - Даттам избег воли Неба. А почему? Потому что не верит не только в богов, но и в людей... Разве это может быть терпимо?

***

    Через неделю Даттам нарядился в зеленый плащ монаха-шакуника и отправился в столицу провинции выяснять у храма Шакуника судьбу купленного им риса. Была середина лета, сушь, в каналах и канавках сухой гной: это Бажар разрушил дамбы левого Орха, и еще под самым городом гусеницы перекрошили землю. Во рту у Даттама тоже стало сухо: он почувствовал, что болен.
    Даттам прошел по городу: объявлений новой власти никто не срывал и не ел. В одном из объявлений за его голову давали две тысячи и говорили, что это его огненные забавы спалили год назад рисовые склады. Вдруг раздались радостные клики, загустела толпа. Даттам подошел: посереди ликующего народа стоял человек в небесно-голубом кафтане и читал такой указ:
    - Отчего случилось восстание? Оттого, что чиновники прежней власти угнетали народ. Души их почернели от жадности, зубы народа - от гнилых корней. Увы! Мы, император Великого Света, небрежно исполняли веления богов! Почему же коварные царедворцы не укоряли нас за это? Если бы народ не угнетали и не обманывали - неужели бы взялись за оружие!
    Что это? - стал расспрашивать Даттам, - и что же услышал! Как раз в это время государь узнал о размерах бедствия и ужаснулся. Сместил виновников с должностей, а иные умерли от огорчения. Господин Падашна, мучимый раскаянием, отказался от должности наследника и удалился в монастырь, а наследником государь по совету людей благоразумных избрал своего троюродного племянника Харсому. Тот немедленно отправился в Варнарайн во главе войск.
    В списке чиновников, сопровождавших нового экзарха, значился и Арфарра - не стал-таки монахом... У Даттама в голове все как-то смеялось, он подумал: Харсома - мой друг, с Харсомой я договорюсь о сдаче. Как Баршарг... Баршарг, стало быть, действовал тоже по приказу Харсомы...
    Даттам отправился в храм Шакуника.
    У входа в храм людей было больше, чем травы в поле, - храм раздавал голодающим рис. Главное здание храма стояло на площади, по витой лесенке на колокольню бежал монах, и колокольня была такая высокая, что, казалось, вместо колокола на ней повешено солнце. А сам храм - как колесница: на восьми стенах - восемь колес, восемь колес о восьми спицах, в каждой спице восемь шагов. Воры побоялись, власти остереглись - хватать колесо за спицы...
    Вдруг рядом - женский голос:
    - Слышь, монашек, - а у входа в храм с утра чегой-то обыскивают...
    Даттам вздрогнул и понял, чей рис храм раздает голодающим... Пошел бочком из толпы. Глядь - в переулке конный патруль:
    - Что-то этот монах больно похож на мятежника.
    Тут же его схватили четверо за руки и поставили перед начальником.
    Тот сидел на коне и держал меч в левой руке, а щит в правой. А начальник, надо сказать, и не думал, что перед ним повстанец, а просто накануне проигрался в кости и хотел получить с прохожего на отыгрыш.
    - Ты кто таков?
    Даттам промолчал, а в народе стали кричать:
    - Совести у вас нет! Государь амнистию объявил, а вам - на аресте нажиться...
    Рядом со стражниками стоял мальчишка-разносчик, державший на голове плоскую корзину с салатовыми кочанами и жареным гусем. Один из стражников вытащил гуся из корзинки и начал есть. Тут разносчик обиделся, - шварк корзинкой о голову стражника. Кочны так запрыгали по мостовой. А Даттам вырвался из рук стражников, подскочил к начальнику и ударил по щиту ногой.
    Щит прыгнул и своротил тому всю челюсть. Другого стражника Даттам заколол ножом и бросился бежать.
    - Вот это молодец! - кричали в толпе.
    А Даттаму совсем стало плохо. Он добежал до городских ворот, принял степенный вид и даже понять не может - это желтые куртки или желтые пятна у ворот. Разобрался, наконец, что куртки. Потихоньку прошел колоннадой синего храма и вылез из города по старому водопроводу, разрушенному его машинами.
    Даттам побежал по дороге прочь от столицы: солнце палило над самой головой, все деревья покорежились и увяли, вдоль дороги - только столбы с предписаниями и без тени. И у самого седьмого столба прямо под иршахчановым оком - кучка всадников, и свернуть некуда. Поравнялись; на переднем всаднике бирюзовый кафтан, трехцветный шнур по оплечью, и глаза золотые, как яшмовая печать - секретарь экзарха, Арфарра.
    Арфарра оглядел бродячего монаха, побледнел и ткнул коня носком сапога. Всадники поскакали дальше. Вдруг один из них обернулся и говорит:
    - Слушай, божья птичка, где это ты по такой жаре промок по пояс?
    Неужто теперь из города выпускают только по водопроводу?
    Тут, однако, иршахчаново око со столба подмигнуло Даттаму, и дорога вспучилась, и Даттам вместо ответа упал ничком прямо в пыль...
    А дух дорожного столба задернул око и доложил:
    - Преступник схвачен. Обидно, однако, что обязанности за чиновников земных выполняет лихорадка, да еще из варварской страны...

***

    Даттаму чудились всякие ужасы, мертвецы на золотых ветвях, приходил Мереник и хохотал: "Ну, так кто из нас неудачник...", было видно, что у секретарей в управе Бужвы - сероводород вместо крови.
    Через неделю Даттам очнулся: каменный мешок, стены сочатся слезой, как соевый сыр, руки склеены веревкой, а волосы и платье - кровью и тухлым яйцом. Каждый день, пока он был без сознания, стражники обкладывали его бычьими потрохами и били над ним гусиные яйца, - лучшее средство против колдовства...
    Вечером на Даттама надели белый плащ и снесли в судебную залу, где по семи углам курились треножники и на письменном коврике прилежный секретарь растирал тушь. Однако, надо сказать, от Даттама так мерзко несло гусиной кровью, что даже аромат "мира и спокойствия" не помогал. А в восьмом углу сидит человек - в простом платье без знаков различия, брови - оправа, глаза - жемчужины, так и чувствуют собеседника. Исхудавший, озабоченный - Харсома!
    Стали оглашать обвинение. Читали долго, однако, о покупке риса у храма не сказали ни слова, не сказали даже, что Даттама первый раз взяли у храма и в монашеском плаще, а написали, что колдун проник в город, чтоб навести порчу на цистерны с водой.
    - Ты согласен с этим? - спросил Харсома.
    Даттам вспомнил: не хватай колесо за спицы...
    - Да, господин экзарх.
    Стали опрашивать свидетелей. Мальчишка-разносчик показал:
    - У меня в корзинке лежал салат витлуф и жареный гусь. Колдун выхватил корзинку, закричал: "Оживи!" Гусь перевернулся и ожил, колдун ухватил за хвост и полетел.
    Тут, однако, у Даттама от казенных благовоний закружилась голова, он потерял сознание и смертного приговора не слышал.

***

    Меж тем дела у мятежников снова пошли на лад: Бажар и Рехетта ссору свою, что называется, прикрыли шапкой. Бажар захватил половину Иниссы, а Рехетта обложил столицу провинции и грозился, что превратит в лягушку всякого, кто обидит племянника. Наследник Харсома приказал не торопить с казнью и беречь Даттама, как золотую денежку. А тюремщики боялись пророка и жалели его племянника.
    Тюремщики кормили Даттам с ложечки и вздыхали:
    - Вот ведь какая глупая доля у колдуна! Летает человек на облаках и на треножниках, может обернуться уткой и барсуком, а окропишь его гусиной кровью - и пропало все его умение. А любому мужику эта кровь нипочем, лей, не лей, глупей не станет.
    - А у меня сыну было бы столько же, совсем был молоденький парнишечка: покойный наместник затравил его собаками.
    Как-то раз Даттам проснулся чистенький, как луна в колодце. Тюремщики собрались вокруг и рассказывали друг другу про него басни.
    - Не думай, - сказал один. - Никто про порченные цистерны не верит, это господин Баршарг сочинил из мести за брата. Всем известно, что ты знал о приезде экзарха и пришел с ним поговорить. Вы же, говорят, с ним старые друзья... А злые люди тебя до наследника не допустили.
    - А милостив ли наследник? - спросил Даттам.
    Тюремщики вздохнули:
    - Сад счастья, источник изобилия... Говорят, однако: будто бы назначили его, чтоб сгубить в государевых глазах... Войска не дали...
    Каждый шаг стерегут... Попробуй он тебя помиловать или с тобой поговорить, тут же и его голова полетит...
    Даттам смотрит: седоусый охранник утирает рукавом слезы. Утер и говорит:
    - Если тебе чего надо, ты скажи.
    Даттам подумал:
    - Плитку туши, да монаха-шакуника, исповедаться.
    Тюремщик удивился:
    - Я думал, лягушиных лапок или ногтей от покойника. Ты не думай, их сейчас не трудно достать, ногти-то.
    Даттам улыбнулся суеверию тюремщика и сказал:
    - Я сейчас не могу колдовать, из-за этой гусиной крови, и еще долго не смогу...
    Следующей ночью охранник пронес в тюрьму набивной кафтан казенного курьера, завернул Даттама в плащ и вывел через сад на улицу.
    - Иди, - сказал стражник.
    - Безоружным? - удивился Даттам, - ты мне хоть кинжал какой-нибудь дай.
    Стражник отдал ему свой кинжал, и Даттам в ту же секунду приставил его к горлу стражника:
    - А ну, рассказывай, кто тебе заплатил за мое бегство?
    Стражник захныкал:
    - Секретарь экзарха, господин Арфарра.
    Даттам подумал: "Чтобы спасти меня, Арфарра рискует жизнью! А что, если этот глупый стражник проговорится? Арфарра займет мое место на дыбе!"
    И перерезал шею своему спасителю.
    "Теперь-то он точно не выдаст Арфарру", - подумал молодой мятежник, утопив труп в казенном озерце, том самом, в которое когда-то старый судья швырнул взятку Бужве.
    Ночевал Даттам у казенной гадалки: поел пряженных в масле лепешек и велел разбудить его в час Росы, чтоб выйти из городу вместе с народом, ходившим на строительство укреплений; стражники должны были заявить о бегстве лишь в полдень.

     И вот сосед по шестидворке отогнул занавеску и видит: гадалка принимает то ли любовника, то ли вовсе клиента в неурочный час. А он сам имел на женщину виды... Разве может такое быть терпимо?
    Даттам очнулся оттого, что что-то мокрое капало ему за шиворот.
    Дернулся: трое стражников справа, двое слева, а шестой бьет над ним гусиное яйцо.
    - Эй, - кричит один, который слева, - трех яиц хватит, из остальных яичницу сделаем...
    Потом привязали Даттама к лошадиному хвосту и проволокли через весь город.

***

    На допросе Даттам показал, что свел в камере знакомство с крысой, обменялся с ней одеждой, а сам утек через нору.
    - А крысу, - говорит, - чтобы стража не заметила, проклял до полудня, - велел носить человечью личину...
    Секретарь экзарха, Арфарра, сидел с закоченевшим лицом в углу и вел протоколы допроса.
    Вечером Даттам смотрел через оконце вверху: небо улыбается, цветет фейерверками, за стенами ликует народ. Даттам понял, что войска мятежников отходят от столицы и подумал: завтра меня казнят... Стало одиноко и страшно. В конце концов, двадцать два года...
    А потом вдруг пошел дождь: это искренние молитвы экзарха развеяли злые чары...
    Наутро пришли стражники, остригли арестанта, переодели, пряча глаза... Понесли в паланкине с решетками к площади назиданий. Даттам глядит: солнце сверкает на мокрой черепице, пахнет свежими лепешками, и зелень так и лезет, так и тянется, хватает за душу пальчиками. Стоит Верхний Город, - здания как жемчужины, стены как оправа... осунулся, погрустнел.
    Даттама, однако, пронесли мимо площади для назиданий под самыми иршахчановыми очами, мимо управ, мимо цехов, через семь ворот, через пять арок - вниз, вглубь, - крытой дорогой внутрь Шакуникова храма.
    Развязали, повели... Сюда мятежники не ходили: лес колонн, кущи столбов, старая катальпа меж золотых столбиков, нефритовая галерея...
    Ввели в павильон: стены - в узорочье, узорочье - в зеркалах, от зеркал павильон как человечья душа: снаружи - замкнут, изнутри - безграничен.
    В зеркальной комнате сидели трое, настоятель храма Шакуника, секретарь экзарха Арфарра, и сам экзарх. Экзарх обмахивался веером, а Арфарра прямо на коленях держал обнаженный меч.
    Экзарх махнул веером, стражники ушли и затворили за собой дверь, но рук Даттаму так и не развязали. Экзарх кивнул Даттаму, чтобы тот сел, и проговорил:
    - Великий Вей, как ты бледен! Как спаржа, отлежавшаяся в земле.
    Даттам пожал плечами:
    - Я так понимаю, - сказал он, - что мой дядя вчера отступил от города, и меня завезли сюда попрощаться перед казнью.
    - Ваш дядя, - сказал экзарх, - вчера был назначен моим указом наместником Варнарайна, а сегодня утром его войска вместе с моими войсками выступили против разбойника Бажара. Только злодеяния прежних властей толкнули народ на мятеж: почему бы не помириться с теми бунтовщиками, которые, по мере сил, выказывали свою преданность династии?
    Даттам помолчал, а потом сказал:
    - Я знаю Рехетту. Он отпустит войска, а сам покончит с собой.
    Экзарх засмеялся:
    - Ты, Даттам, знаешь своего дядю еще хуже, чем черную магию, - и протянул Даттаму зеленый треугольник.
    Даттам развернул письмо: а это был ежемесячный отчет соглядатая.
    Адресован он был лично Харсоме, а подписан пророком, и число на нем стояло за две недели до начала восстания.
    Тут-то Даттам понял, и отчего пророк отказался от императорского титула, и отчего не хотел звать варваров, и отчего поверил Баршаргу.
    - Это что ж, - спросил Даттам нового наследника империи, - мы подняли восстание по твоей указке?
    - Разумеется, да, - сказал справа Арфарра. - Истинные причины вещей скрыты от людских глаз, однако же нет вещей, у которых не было бы истинных причин.
    - Разумеется, нет, - сказал настоятель храма Шакуника. - Провокация опасная вещь. Если государство играет с огнем, как ребенок, оно, как ребенок, и обожжется.
    Тогда Даттам повернулся к монаху.
    - И вы обо всем знали, - спросил он, - еще до того, как продали нам зерно, содрав за опасность впятеро против обыкновенного?
    Настоятель удивился:
    - Никакого мы зерна не продавали... В благодарственном манифесте экзарха как раз отмечено, что монастырь прислал в Анхель рис даром, в дни народного бедствия...
    Помолчал и прибавил:
    - Между прочим, наш дар окупился сторицей - господин экзарх пожаловал нам земли по Левому Орху.
    Даттам уронил голову в скованные руки и прошептал:
    - Значит, мы даже не могли выиграть. Великий Вей - вождь повстанцев - провокатор правительства!
    И расхохотался. Потом умолк и спросил:
    - Ну а мне-то вы зачем все это рассказываете? Перед виселицей? Я-то милости недостоин, я провокатором не был...
    Арфарра молчал.
    - Не скрою, - сказал Харсома, - ваши преступления велики, господин Даттам. Пролиты реки крови, пепел от рисовых хранилищ достигает локтя толщиной, матери варят младшего брата на ужин старшему... Кто-то же должен за все это отвечать?
    - Тот, кто нанимал провокаторов, - заорал Даттам, вскакивая на ноги.
    - Сядь, - негромко сказал Харсома.
    - Нет не сяду! Мы сожгли половину провинции и продавали варварам другую, - и все затем только, чтобы ты сел на место этого мерзавца Падашны?
    Но тут Даттама, от слабости, зашатало на ногах, и он действительно сел в кресло, чтобы не упасть в ноги Харсоме. Потом он повернулся к настоятелю храма Шакуника и спросил:
    - А что вы сделали с теми сорока тысячами золотых, которые я заплатил вам за зерно?
    - Я уже ответил вам, - сказал настоятель, - что никакого зерна храм бунтовщикам не продавал, но если вы так настаиваете, я могу сказать, что эти деньги мы ссудили правительству на определенном условии.
    - Каком?
    - На условии, что вас отдадут нам.
    Даттам поднял брови.
    - Вы слишком хороший делец и изобретатель, господин Даттам, чтобы скормить вам речным угрям. Мы хотим, чтоб вы трудились на благо храма Шакуника.
    - Но я вовсе не собираюсь становиться монахом! - запротестовал молодой бунтовщик.
    - Вам придется выбирать между рясой и плахой, Даттам, - вмешался Харсома, - никто, кроме храма Шакуника, не может защитить вас. Баршарг требует отдать тебя ему, за то, что ты повесил его брата. Твой дядя, наместник провинции, тоже не хотел бы оставлять тебя в живых, а если собрать имена всех, кто казнен тобой и выпустить из тебя всю кровь, то на каждое из имен не придется и по половинки капли...
    - Говорило сито иголке - у тебя на спине дырка, - презрительно пробормотал Даттам.
    Но, конечно, ему ничего не оставалось, как принять предложение.

***

    Вскоре в столицу доложили: наместник Харсома вынул стрелу беды из тела государства, провел народ по мосту милосердия в сад изобилия. Бывший первый министр от досады помер.
    Мятежник Бажар, правда, еще бесчинствовал: нашел где-то золотоглазого оборванца и обул его в государевы сандалии. Наконец, сдался Даттаму и Арфарре. Наследник и ему обещал жизнь. Господин Арфарра, однако, обманул доверие экзарха, молвил: "Когда тушат пожар, не смотрят, чиста-ли вода", - и приказал зарубить вора.
    Через четыре месяца в провинции отмечали Государев День. Расцвели на улицах золотые гранаты, реки наполнились молоком и медом; и бродили по улицам боги, которые есть не что иное, как слова мудрых указов.
    Было, однако, невиданное: по всей провинции ходил корабль на деревянных гусеницах - золотые борта, серебряные весла. Слова при корабле были такие: Государь - корабль, народ - море. Хочет - несет, хочет - опрокинет... А секретарь Арфарра ухитрился даже небо раскрасить надписями: это тогда в Варнарайне впервые стали пускать шутихи и ракеты.
    Экзарху же доложили: "В древности Золотой Государь взошел на Голубую Гору, обозрел мир, и от этого государство процвело".
    Экзарх Харсома отправился к горам. Отказался от казенного паланкина, проделал весь путь на лошади, как простой чиновник, чтобы народ всегда имел к нему доступ.
    Накануне молебна наследник изволил спуститься в заброшенные шахты.
    Долго стоял, будто ждал Золотого Государя, потом со слезами на глазах молвил:
    - Увы! Народ Великого Света после мятежа - как неоперившийся жаворонок. Надобно его жалеть, - ибо, бывает, и жаворонок в неразумии клюет кречета... Разве стал бы государь Амар преемником Золотых Государей, если бы не помощь рудознатца Шехеда.
    Помолчал и спросил у Даттама:
    - А правда ли, что в стране варваров еще много легкого железа?
    На следующий день взошли на гору, исполнили обряды. Наследник сказал:
    - Нынче все наши мысли - о достижении мира и спокойствия. Когда в государстве царит мир и спокойствие, человек думает о том, как преумножить собственное добро. Когда же в государстве царим смута и бунт, человек думает о том, как завладеть добром ближнего. Поистине цель государя - добиться, чтобы простые люди сохраняли нажитое и старались приумножить его. Ибо чем больше в государстве богатых людей, тем богаче само государство.
    Секретарь Арфарра молвил, указывая по ту сторону Голубых Гор:
    - Некогда ойкумена доходила до самого океана, а ныне океаном называют маленькое озеро в государевом дворце! Государство расколото, и трещина проходит через сердце наследника! Пока не восстановим целостность государства, в нем будут непременно случаться беды, бунты и неурожаи!
    Вечером, наедине, экзарх спросил Даттама:
    - А вы что скажете о целостности государства?
    Тот поклонился, оправил шелковый монаший паллий и ответил:
    - Увы! Варвары кормятся с копья, мочатся с седла... Прежде надо научить их жить не для войны, а для мира... Разрешите храму торговать с королевством, - мы научим их уважать мирную выгоду, и они сами отдадут нам земли.
    Надобно сказать, что храм и раньше нарушал торговую монополию, но тайком.
    - А потом, - прибавил, поколебавшись, Даттам, - не все у варваров достойно осуждения. Например, крестьяне их пребывают в бедности, немыслимой для жителя ойкумены, однако ж не жалуются и не бунтуют.
    - Почему? - быстро спросил экзарх.
    - Потому что над ними - не чиновник с печатью, а сеньор с мечом.
    Потому что нет, увы, государя, которому подают жалобы, и потому что нет людей мудрых, учащих народ стоять за свои права... И поэтому, - сказал Даттам, - хотя железо в стране варваров спрятано так же глубоко, как и здесь, добыть его легче.
    Долго смотрел наследник на далекие горы, еще пребывающие во мраке, и, вздохнув, молвил:
    - День сменяет ночь, и ночь сменяет день, и изо лжи рождается истина... День, однако, сменяет ночь - чтобы на полях росли колосья.
    Что-то же растет и в истории?
    Вздохнул и вынул из рукава золотого государя.
    - Говорят, - сказал наследник, - деньги - те же знаки собранного урожая. Почему же тогда не размножаются они, как зерна? Говорят: в древности государев лик рисовали на монетах, и деньги размножались сами собой. Говорят: золото ближе по свойствам к зерну, чем бумага.
    Засмеялся и добавил:
    - Что ж, - пусть храм торгует с королевством.

***

    В этот год случилось чудо: у подошвы Голубой горы стала оживать мертвая половина старого ясеня, пустила клейкий листок. А одному ярыжке было видение: зашкворчали яшмовые вереи, расскочились засовы, камни Золотой Горы перекинулись Золотым Городом...
    Гадальщики и прочие чародеи остались только те, что приписаны к цехам.

***

    Минуло три недели с тех пор, как в Ламассу пришло первое письмо от Бредшо, и неделя с тех пор, как явился он сам.
    Ранним утром накануне Весеннего Совета королевский советник Клайд Ванвейлен навестил свой городской дом.
    Ванвейлен никогда теперь не носил передатчика, а дни и ночи проводил во дворце. Земляне узнали о том, что советник проехал через городские ворота, от толпы просителей, внезапно заполонивших двор. По распоряжению советника ворота всегда держали открытыми, а на кухне двое поварят варили каши и похлебки.
    Ванвейлен соскочил с лошади, собрал прошения, положил их в переметную суму, каждого посетителя утешил, суму отнес в свою горницу. Потом спустился в залу, где собрались остальные шестеро землян, швырнул на лавку шитый плащ королевского советника и попросил какой-нибудь еды:
    - А то с вечера было недосуг поесть. Арфарра, - прибавил он со смешком, - по-моему, только медузий отвар пьет. Здоровому человеку рядом с ним невозможно.
    Бредшо спросил:
    - Ты где был вчера?
    - На дамбе, - ответил Ванвейлен.
    - Не правда, - ответил Бредшо. - Я там был с Даттамом, тебя на дамбе не было.
    Ванвейлен молча уминал молочного поросенка с серебряной тарелки о трех ножках. Поросенка вчера прислали с королевского стола. Серебро поднесла депутация из Семиречья.
    Бредшо внимательно оглядел одежду Ванвейлена, особенно юфтяные сапожки, и решил, что одежда слишком чистая для человека с таким утренним аппетитом. Он покинул залу, прошел в горницу, развернул переметную суму.
    Там лежало шерстяное платье и грубые кожаные сапоги, перепачканные зеленоватой, в каолиновых прожилках глиной. Бредшо давно исходил окрестности Ламассы и знал, что возле дамбы такой глины нет: есть ближе к городу, там, где обнажилось старое русло. Бредшо решил не скандалить, спустился вниз.
    Ванвейлен внизу объел поросенка, съел целую тарелку лапши, запил красным чаем, вытер губы и сказал:
    - После Весеннего Совета я еду королевским посланцем в Кадум, а оттуда - на Север.
    Все потеряли дар речи, а Бредшо спросил:
    - А корабль?
    Надо сказать, что земляне, не считая Ванвейлена, потратили три недели не зря. Из погребов бывшей бакалейной лавки вынесли бочки и крюки, навесили замки с секретом. Достали все необходимое, - вернее, треть необходимого, и кое-как Стависски и Шенфельд ухитрились запеленговать аварийные позывные корабля, наложить их на карту, вычислить место, и вычислили: выходило, что корабль лежит где-то возле столицы провинции.
    Слишком уж точно свалился: куда как вероятней, что был притащен...
    - А что - корабль? - сказал Ванвейлен. - Пилоты - и без меня есть, если вам дадут улететь. Связь теперь будет, по крайней мере до тех пор, пока шпионов с неба не подвесят на стенке вверх ногами. И это очень отрезвляюще подействует на чиновников империи, что они не обладают монополией на шпионов с неба...
    - А почему вы, собственно, думаете, что нас сразу зачислят в шпионы?
    Ванвейлен пожал плечами:
    - В империи две тысячи лет как небо населено исключительно чиновниками, судьями и шпионами. Под первые два разряда вы не подходите.
    Доел кусок лепешки, вымыл руки в бронзовой лохани и сказал:
    - Никогда в жизни я не приносил и не принесу столько пользы, сколько сейчас. И, заметьте, я не загоняю ручей в гору сообразно собственному разумению, я делаю то, что делает Арфарра.
    - Так, - осведомился Бредшо. - Может, господин королевский советник хоть скажет своим недостойным соплеменникам, что будет на Весеннем Совете?
    Говорят, чудеса будут.
    - Это не мои тайны, - спокойно возразил Ванвейлен. - К тому же тут кое-кто слишком дружен с Даттамом.
    - А то будет, - ответил вкрадчиво Стависски, - что после Весеннего Совета королевские посланцы поедут наводить порядок по всей стране.
    Срывать незаконнорожденные замки...
    - Если порядок, - сказал Ванвейлен, - это когда бедняк не дрожит за жизнь, а богач - за имущество, то да - наведем порядок.
    Бредшо посмотрел на него и сказал:
    - Даттам мне вчера говорит: "Товарищ ваш теперь даже головку держит, как Арфарра-советник. Только вот глаза все равно не яшмовые..."
    - Сволочь твой Даттам, - сказал Ванвейлен. - Если бы Небесные Кузнецы победили, он бы в империи завел порядки хуже иршахчановых.
    - Что, - спросил Стависски, - не жалеешь, что Марбод Кукушонок жив?
    На щеках Ванвейлена вспыхнуло два красных пятна, он помолчал и ответил сквозь зубы:
    - Он еще сам об этом пожалеет.
    На прощание королевский советник встал, спустился вниз, разыскал в сенях плоскогубцы, поднялся вверх, снял с гвоздя тяжелый подвесной светильник из белой бронзы, со свисающими кистями дымчатых топазов, вытащил из бревна гвоздь, на котором светильник висел, вручил светильник старшему Хатчинсону, а гвоздь - младшему Хатчинсону, и сказал:
    - Железных гвоздей рядом с порогом не вбивают. Придут люди и скажут:
    "В доме советника Ванвейлена скоро будет несчастье".
    Подхватил шитый плащ и был таков.
    Когда он выезжал за ворота, в окно высунулся разъяренный Бредшо и проорал:
    - Эй! Клайд! Не берите взяток подвесными светильниками, которые надо вешать на железные гвозди!

***

    Клайд Ванвейлен весьма изменился: он почувствовал вкус того, чего доселе не знал: власти. В глубине души он дивился необыкновенной быстроте, с которой можно было достичь вершин в обществе, гордящемся родом и кланом... Это все равно, если б его отец в первый же месяц после эмиграции попал в сенат. Ванвейлен, конечно, не обманывался насчет своего статуса и понимал, что возвышение его - не от избытка, а от недостатка демократии: королю и Арфарре выгодно иметь при себе людей, зависящих от самого короля, а не от обычаев и людей страны.
    Впрочем, из земельных грамот было видно, что истинно древних родов в королевстве всего три-четыре. А большинство было таких, чей дед или отец сообщал предыдущему владельцу поместья: "Мой род начинается с меня, а твой - оканчивается тобой..." В империи власть имущие величали себя представителями народа, в королевстве - представителями знати, но кто из них лгал больше - неизвестно.
    Большая часть времени королевского советника была занята, как водится, судебными исками. Люди уверились, что король и в самом деле призывает показывать "не правды и утеснения собственников в принадлежащем им имуществе" - и показывали. По первому разу Ванвейлен спросил у Арфарры совета. Тот усмехнулся и ответил, что хороший судья судит не по закону, а по справедливости. Ванвейлен вскипел. Вскоре он понял, к своему ужасу, что Арфарра был прав. Через неделю он забыл многое, непригодное для этого мира, и понял, что Марбода Кукушонка надо было повесить в назидание иным.
    Иски ограбленных крестьян были однообразны, как симптомы одной болезни, и началась эта болезнь, действительно, задолго до завоевания. Еще тогда люди богатые и влиятельные обманом или насилием заставляли переписывать на себя землю, принадлежащую среднему классу, а потом отдавали эту землю обратно бывшему собственнику - но уже в обработку.
    Средний класс исчезал: земли пустели. Тогда-то Золотой Государь учредил общины, стал снижать налоги и прощать недоимки. Но все было напрасно, самый механизм прощения недоимок обратился против фермеров: человек маленький вынужден был платить аккуратно, а человек влиятельный хитрил, крутился - пока не выходило прощения всех недоимок...
    Все это происходило до завоевания (а в империи это происходило сейчас), а после завоевания обман уступил место насилию. Человек с мечом явился на землю человека без меча и удивился: "Разве справедливо, чтобы побежденные пользовались роскошью и довольством, а я скитался без крова и одежды? Ладно! Либо ты отдашь мне часть урожая, либо я каждый год буду жечь твой урожай и дом."
    Теперь люди собиралась со всего королевства и просили вернуть ворованное. От рассказанных ими историй Ванвейлен перестал спать, как Арфарра.
    Иногда на землю составлялись купчие и дарственные. Иногда ничего не составлялось. Иногда сеньор клялся, что купчая была, да сгинула, а холоп клялся, что купчей не было.
    В последних двух случаях землю можно было вернуть подлинному собственнику по закону. В первом случае ее можно было вернуть лишь по справедливости. Ванвейлен, сначала с помощью стряпчих, а потом и сам, быстро выучился находить изъяны в купчих... Составленные неграмотными юристами, заверенные недолжным образом, без необходимых свидетелей, зачастую задним числом, - купчие легко можно было пересмотреть и отменить.
    Ванвейлен утешался тем, что, когда сеньор предъявляет законную купчую на крестьянскую землю - это как если бы шантажист предъявлял права собственности на деньги, полученные от шантажа.
    Беда была в другом.
    Бывшие частные земли сеньоры отнимали, а бывшие государственные - получали в пожалование. И вот, когда дело касалось отношений сеньора и вассала, надо было блюсти - Справедливость. А когда дело касалось отношений сеньора и государства, надо было блюсти - Закон.
    Как крестьянин держал из милости землю, принадлежащую сеньору, так же и сеньор держал из милости землю, принадлежавшую государству.
    Когда-то эти земли давались чиновникам за службу: в сущности, казенная квартира и служебное довольствие. У государства не было денег, и оно платило за службу натуральными продуктами. Потом государство стало слабеть - а держатели поместий и земель жирели.
    После завоевания короли, полагая, что единственная обязанность государя есть война, раздавали земли за военную службу. Это было катастрофой.
    Ссылаясь на лихоимство государевых посланцев, держатели земель добились привилегий: не пускать на свои земли судей и сборщиков налогов.
    Сами государи немало тому способствовали. Они смотрели на государство как на частное имущество, завещали его и разделяли, - и в глубине души полагали, что налоги собираются для того же, для чего чиновник берет взятки, - чтобы строить дворцы и утопать в роскоши. Иногда, подобно совестливому взяточнику, каялись и отказывались от налогов...
    По закону земли сеньоров по-прежнему принадлежали казне; а право давности и справедливость заставляли признать их принадлежащими родам...
    По закону требовалось подтверждение пожалованию с каждым новым владельцем или новым королем: нынешний король был умница, подтверждений не давал: и уже не меньше трети родовых земель было таковыми незаконно - просто вопрос об этом до поры до времени не поднимали... Будь знать заодно, она давно могла бы навязать новые законы, но тот же принцип, что заставлял сеньоров враждовать с королем, заставлял их враждовать и друг с другом.
    Если и была где-нибудь когда-нибудь солидарность класса - сеньоров это не касалось. Их личную преданность можно было купить красивым конем, богатым подарком, и их вечная надежда была та, что король отнимет, по закону, землю врага и соперника, и отдаст ее верному вассалу.
    Политическая беспомощность большинства из них была совершенно изумительна.
    На Весеннем Совете речь должна была идти об их существовании, - а прошение, представленное ими, спешно пополнялось пунктами о том, чтобы горожане не смели носить шелковых лент, подобающих лишь людям знатным, и не смели строить домов выше, чем в два этажа.
    Ванвейлен отдавал себе отчет в том, что взгляды его - суть взгляды Арфарры. Да! В стране не будет благоденствия, пока власть не добьется, чтобы простые люди сохраняли нажитое и стремились преумножить богатства.
    Пока крестьянин, мелкий собственник, не получит землю обратно.
    Однако союзником мог быть только тот, кто умеет воевать, и поэтому сами крестьяне были союзниками никудышными. Оставались - города, с их ополчением или наемным войском.
    Города - это тоже был не подарочек, Ванвейлен так думал, и Арфарра так думал. Они жили в скорлупе своих стен, и как яйцо, в скорлупе их и давили. А теперь, когда коммуны почувствовали королевскую поддержку, им понравилось бунтовать и, конечно, свобода хорошая вещь, но стоит ли топтать на токах шестилетних детишек?
    Ванвейлен, искренне убежденный доселе, что революции - недавнее политическое новшество, увидел, что в городах побережья они случаются, правда, несколько реже войн, но зато значительно чаще неурожаев, а хозяйственный эффект имеют приблизительно такой же.
    Тот самый светильник белой бронзы, который так взбесил Ванвейлена, был преподнесен гражданами города Лудды. После преподнесения, слегка захмелев, граждане рассказали ему, как разобрали черепицу святилища, где укрылся граф Замид, графиня с детьми и их люди, пообещали им неприкосновенность и перебили безо всякой жалости. В подвигах своих они подражали сеньорам, но с основательностью людей состоятельных полагали, что дело - не об убийстве, разумеется, а об осквернении святилища, - можно будет замять светильником. В этой революции сторонники дома Замидов носили желтые банты и назывались сторонниками правления лучших людей, а люди из дома Беттов носили красные банты и назывались сторонниками народовластия.
    Впрочем, половину людей в городе Лудде убили на самом деле из-за денег, данных в долг, и это отнюдь не способствовало доверию в имущественных делах.
    Крестьяне приходили в королевский совет со справедливой верой в доброго короля, а горожане являлись туда со столь же справедливой верой во всемогущество городского кошелька.
    Но и бесстыдство демагогов, и эгоизм цехов приходилось прощать. В глубине души Ванвейлен не мог простить городам одного: сеньоры требовали в прошении, чтоб горожане не носили шелковых лент, а горожане требовали в петиции, чтоб благородное сословие не смело заниматься торговлей.
    Но и это приходилось прощать, - за то, что горожане умели драться.
    Да! В стране царил хаос! Крестьяне ненавидели сеньора. Сеньоры дрались друг с другом и городами, города враждовали с деревнями, а в самих городах бились народ тощий и народ жирный, должники и заимодавцы, - и все это стекалось на Весенний Совет, и Ванвейлен был согласен с Арфаррой, что развязать узлы можно - либо кровопролитьем, либо - чудом.
    Нет! Ванвейлен не собирался делиться с остальными землянами планами на будущее. В обществе, лишенном средств массовой информации, чудеса играют роль хорошей и тотальной пропаганды.
    Да вот: тысяча разумных доводов не стоила простой малости - кровавого снега, выпавшего позавчера в замке Ятунов...
    Впрочем, Арфарра-советник полагался не только на кривые зеркала, подземные ходы и анилиновую краску: он и сам был неплохим гипнотизером, или, пользуясь здешней терминологией, умел "отводить глаза".
    Вероятно, Ванвейлен не так легко относился бы к тому, что делал, если б Арфарра-советник хотел или мог стать диктатором. Но о диктатуре или демократии речи и не было. Монархия совместима, слава богу, с любым видом правления и типом хозяйствования. Речь шла о том, чтобы обуздать хаос, царивший в стране. Ибо, если в мире непорядок и разбой, тогда страдает каждый, тогда не строят надежных домов и не пашут полей, и никто не хочет наживать сверх необходимого, потому что нажитого лишаешься в один миг...
    Был еще - храм.
    Ванвейлен заметил достаточно, чтобы понять, что храм сделал за последние годы неплохие химические открытия. Он ужаснулся, узнав в одной из тайных прогулок в руках монаха автоген. Это, кстати, ставило все точки над и: сумеют ли в империи, если обнаружат корабль, вскрыть оболочку... Но вскорости эти мысли забылись, да и вообще все мысли об империи отошли на второй план, она мало имела, по мнению Ванвейлена, отношения к происходящему...
    Важнее было то, что в той стране научно-промышленная революция началась как будто с химии, а не с механики, и в храме, а не в правительственной академии.
    Монахи не только научились делать открытия, но и добывать с помощью этих открытий деньги: Ванвейлен постепенно понял, что большинство крашеных тканей и дутых браслетов, продаваемых в Варнарайне, было не старинной технологией, а нововведениями. Пока королевство играло для храма роль сырьевого придатка. Но Ванвейлен не сомневался, что при прочих равных условиях храм найдет выгодным ставить свои мастерские вне бдительного ока империи, и торговать не только тканями, крашенными анилином, но и технологией.
    И всего обидней было то, что открытие механизма, порождающего деньги из знания и товары из открытий, принадлежало в значительной мере господину Даттаму: без него храм так и остался бы компанией ростовщиков и алхимиков.
    И Арфарра делал все, чтобы не поссориться с Даттамом, а Даттам делал все, чтобы поссориться с Арфаррой...
    Потому что после того, как Даттам проехал по торговым делам от Голубых Гор и обратно, на Весеннем Совете стали попадаться люди, которые вели очень странные речи. Они говорили: "Мы - ленники храма, а храм - ленник не короля, а экзарха Харсомы".
    При этом про экзарха Варнарайна говорили, что он уважает честь и род, а вот король благоволит к выскочкам. Что Даттам, племянник наместника Варнарайна - человек щедрый и благородный, а Баршарг, араван Варнарайна, между прочим, тоже ведет свой род от Белых Кречетов.
    Что в таком случае "ленники" Харсомы делали на королевском совете - непонятно. Не то - недружественные вассалы, не то - дружественные иностранные наблюдатели. Но кругом было столько непонятного, 
беззаконного и безумного...
    Главным же безумием, однако, была сама вражда Даттама и Арфарры, вражда предпринимателя и политика. И при этом Даттам был готов на все, если речь шла о его личных интересах. А Арфарра, надо признать, был готов на все, если речь шла не о его личных интересах.
    Не менее поучительно, однако, было то, что сам Даттам никаких разговоров не вел: словно это было самостоятельное политическое творчество его сотрапезников.
    Ванвейлен не был на него в обиде за чудеса в Голубых Горах: строго говоря, Даттам, как и Арфарра, воплотил в жизнь метафору о резне, которую можно предотвратить лишь чудом. С той только разницей, что в Голубых Горах резня намечалась из-за того, что у людей отбирали свободу, а на Весеннем Совете резня намечалась из-за того, что людям свободу возвращали.
    Ванвейлен не мог простить Даттаму другого: того, что, в сущности, именно волею Даттама королевство было сырьевым придатком и рынком сбыта; а империя - местом для мастерских. И Даттам был готов на все, чтоб сохранить монополию. Не страшны были Даттаму ни законы про "твое" и "мое", ни замки с сеньорами - но вот свободное предпринимательство и антитрестовское законодательство - этого несостоявшийся государь Иршахчан вынести не мог.
    Этот человек был: и кабана съест, и про муху скажет: "тоже мясо".
    Даттам старался, чтобы все от него зависело. Поэтому-то держал мастерские только в империи - хранил монополию. Поэтому-то лично ездил по местным горам. А вот пропади Даттам, помри, например, от шального вируса - и пропадет половина торговых связей... Даттаму хроническая анархия была выгодна - он плавал только в мутной воде. Как вокруг не было государства, а была личная преданность - и предательство, так и свободного предпринимательства не было, - а были личные торговые связи.
    Даттам вроде бы смирился с тем, что происходит в королевстве - показывал когти и ждал, сколько ему предложат. И поэтому, когда приходил жалобщик и говорил, к примеру, что Шамаур Рысий Хвост окружил его хутор, похватал слуг и служанок, а его самого с женой повесил коптиться над очагом, пока подлые люди не откроют кубышки и не напишут дарственную - тогда дарственная соответственным образом пересматривалась. А когда жалобщик приходил и рассказывал то же самое о людях Даттама, - тогда приходилось утереться, сложить жалобу в особый ларец и велеть ждать. Часто Арфарра давал таким людям земли за дамбой.

***

    Марбод Кукушонок очень изменился. Он привык спать в грязи - но при мече. Привык быть рядом со смертью, но знал, что песня о его смерти будет без хулы.
    Еще в тюрьме он вытребовал от адвоката копию Шадаурова соглашения и нынешней петиции. Переписал их собственноручно, потом позвал адвоката и велел толковать каждое слово.
    Адвокат толковал, молодая вдова суконщика сидела возле постели и вышивала шелковый значок, в жаровне бегала саламандра.
    Адвокат кончил, Марбод взял бумагу, разодрал ее и кинул в жаровню.
    Вдова всполошилась:
    - Грех выкидывать написанное! - кинулась подбирать клочки.
    Марбод улыбался с подушек. Один король подписал Шадаурово соглашение, "по нашей воле и совету знатных людей", а другой король - разорвал и сжег "по нашей воле и воле народа".
    Слова! В какую сторону слово поверни, в такую оно и смотрит... Слова!
    Без костей, как язык... А чародеев побеждают лишь их собственным оружием.
    - Но почему же тогда, - громко спросил Марбод, - законы Золотого Государя не пропали вместе с империей, а закон на языке сеньоров - разорвали и сожгли?
    Адвокат кашлянул.
    - Гм, - сказал он. - С формально-юридической точки зрения это вовсе не закон. Это просто мирный договор между Шадауром Аломом и Дехкат Ятуном.
    Дехката убили, и договор сгинул.
    Ах, да совсем не в формальностях дело...
    За порогом камеры молодая женщина нагнала адвоката и справилась о старинном законе, требующем от убийцы женитьбы на вдове убитого, чтоб восполнить убыток кормильца.
    Адвокат сухо сказал, что он в данном случае вряд ли применим.
    - Только если выдать замуж за вассала...
    Женщина свесила головку и пошла, глотая слезы и запрятав в рукаве клочки бумаги, исписанной его рукой, к знакомой колдунье.

***

    Марбода Кукушонка выпустили из тюрьмы за пять дней до Весеннего Совета. Обвинение в сожжении корабля отпало, а за убийство суконщика он заплатил тройную виру.
    Вдова суконщика уехала с ним, и говорили, что Марбод берет ее второй женой. Люди знатные при известии о столь неравном браке качали головами и говорили, что Кукушонку многое можно простить. В семье суконщика и в цехе ничего подобного не подозревали и очень удивлялись:
    - Вот гордый бес! - говорили родственники вдовы. Да если бы мы знали, - так его б неделей раньше выпустили.
    Имя Кукушонка стало совсем было популярно.
    За три дня до Весеннего Совета, оказалось, однако, что никто из сеньоров не решается даже огласить на совете петицию, потому что за это, видать, придется поплатиться головой, а одно дело - умереть в бою, а другое - под топором палача. И Марбод Кукушонок сказал, что огласит прошение - он.
    В городе опять сожгли его чучело.
    А на следующий день были заморозки и выпал легкий снег. Повсюду снег был как снег, белый и мокрый, а в замке Кречетов снег был красный, как кровь: так и текло, капало.

***

    Снег стаял к вечеру, а накануне Весеннего Совета в замке устроили пиры и игры. Марбод Кукушонок прислал королевскому советнику Клайду Ванвейлену дары и настоятельное приглашение его посетить.
    Теперь советник Арфарра и советник Ванвейлен сидели над столиком "ста полей", рассеянно двигали фигуры и обсуждали, что может предложить Кукушонок и как отвечать на его предложение. Третьим при них был Хаммар Кобчик, начальник тайной стражи. Ну и, конечно, Неревен, - послушник сидел в углу со своей вышивкой.
    - Не нравится мне этот брак с горожанкой, - сказал Ванвейлен. - Если это по расчету... Говорят, он изменился.
    - Яйцо не бывает квадратным, - сказал Арфарра-советник.
    - Да, - сказал Ванвейлен. - Если бы Кукушонка повесили, одним уроком для сеньоров было бы больше, а одним поводом для резни на завтра - меньше.
    - Думать вам, об этом, господин Ванвейлен, надо было раньше, - насмешливо заметил Арфарра, и Ванвейлен понурил голову.

***

    Киссур Ятун, старший брат Марбода, вышел к Ванвейлену во двор с поклоном. Оба расцеловались. Всем было известно, что советник Ванвейлен был у Арфарры, как говорится, "куда глаз - туда и зрачок", но благородный противник лучше низкого друга, а только человек благородного происхождения мог поступить так, как Ванвейлен.
    Киссур Ятун повел гостя в покой брата, а Неревена отослали на кухню.
    - Зачем вы водитесь с этим маленьким шпионом? - упрекнул советника Киссур Ятун.
    Ванвейлен озадаченно вздрогнул:
    - Откуда вы взяли, что он - шпион? Чей?
    - По-вашему, юноша такого росточка и происхождения может быть порядочным?
    Ванвейлен понурил голову. Неревен и в самом деле ходил за ним, как привязанный. Ванвейлен думал, что делается это по приказанию Арфарры - но даже и это готов был Арфарре простить.
    Сеньоры в серединной зале не замолчали, конечно, при виде Ванвейлена - знатные господа тайн не имеют, - а продолжали громко обсуждать завтрашнюю петицию. Махуд Коротконосый настаивал, чтоб пункт, запрещавший горожанкам иметь в приданом золотые украшения, был перенесен с десятого на восьмое место. "Да, - подумал Ванвейлен, - яйцо не станет квадратным", и спросил Махуда:
    - А что городское прошение? Как вы к нему относитесь?
    - Я бы сказал, - ответил Махуд, - что в нем есть дельные мысли. Вот, например, запретить рыцарям торговать... Все погибнет, если то, что выгодно, станет еще и почетно.
    Марбод Кукушонок в горнице был один: лежал среди атласных подушек и рассеянно крутил свиток с послезавтрашним прошением. Ванвейлен заметил в полутьме, на низком столике, еще книги, и среди них - хорошо знакомый свод законов Золотого Государя, и подумал, что Кукушонок все-таки изменился.
    "А я - еще больше", - подумал Ванвейлен.
    - А что, - спросил Кукушонок, - правда ли, что вы рассорились с обвинителем Ойвеном?
    "Рассорились - это мягко сказано", - подумал Ванвейлен. Четыре дня назад у входа в ратушу некто в зеленом пытался пырнуть Ойвена кинжалом: тот выбежал на улицу в разорванных одеждах, громко крича. Тут же вокруг закрутился народ, а из народа сама собой возникла маленькая личная охрана, из всего этого стало возникать городское постановление, что-де гражданину Ойвену надобно иметь известное число телохранителей. Арфарра почуял неладное, послал Ванвейлена, Ванвейлен - сыщика Доня.
    Некто в зеленом был разыскан, и покушение вышло - фиктивным; Ойвен боялся, впрочем, дождаться настоящего. Ванвейлен мягко, но ненавязчиво сумел убедить Ойвена, что нынче и так много армий, не надо создавать свою собственную, что для его охраны хватит и боевых монахов... Гражданин обвинитель поморгал колючими глазками и согласился: при том так как-то вышло, что это не советник Арфарра, а советник Ванвейлен ему не доверяет.
    - Правда ли, - отвечал Ванвейлен, что вы по-прежнему в ссоре с Лухом Медведем?
    Лух Медведь был молодой рыцарь, который с весны взъелся на Кукушонка, - однако ж подписал прошение.
    Оба помолчали. Ванвейлен смотрел на руки Кукушонка - сильные, с длинными цепкими пальцами, с зеленым нефритовым кольцом. Волка кормит пасть, воина - руки. Ванвейлен смутился и отвел глаза.
    - А чем, - спросил мягко Кукушонок, - вам, советник, не нравится наше прошение?
    Ванвейлен усмехнулся:
    - Этот вопрос обсуждался уже и будет обсуждаться завтра.
    - А что бы вы из него убрали и что добавили?
    - В нем ни убавить, ни прибавить, - сказал Ванвейлен. - Волков не обучишь вегетарианству...
    - Да, - сказал Марбод Кукушонок. - Вижу я, вы теперь с другими лазите за Ятуновым мечом.
    Ванвейлен вздрогнул. Откуда он узнал? Потом понял, что Кукушонок просто - вспоминал, и успокоился.
    - Да, - проговорил Марбод Кукушонок, - Белый Эльсил сказал мне:
    "Придет день, и ты раскаешься, что этот человек жив". Я, однако, не раскаиваюсь. Тут он снял с руки кольцо и протянул его Ванвейлену, а Ванвейлен улыбнулся и протянул свое.
    Больше они ни о чем не говорили. Потом Кукушонок попросил помочь ему встать, и они вместе вышли во двор замка, где недавно растаял красный снег, и поцеловались на прощание.
    Когда Кукушонок вернулся обратно в свои комнаты, у его постели сидел пожилой адвокат и мешал железным прутом в жаровне. Он слышал весь разговор.
    - Ну, - сказал адвокат, - и зачем его было звать? Это же маленький советник Арфарра...
    - Когда, - сказал Кукушонок, - Алом вызвал на поединок Пернатого Вея, всем было известно, что Вея можно поразить лишь его собственным копьем. И Алом попросил перед боем поменяться копьями, а Пернатый Вей не посмел отказать, ибо был человеком благородным. Господин Ванвейлен - благородный человек, и, если бы что-то знал, - предложил бы. И что, однако, он так на мои руки глядел? А если, - осклабясь, прибавил Кукушонок, - он человек неблагородный, он, по крайней мере пойдет и донесет Арфарре о моем нездоровье и речах Махуда...
    Кукушонок отодвинул в сторону прошение, как вещь совершенно ненужную, и вместе сел с адвокатом над бумагами.

***

    А королевский советник Ванвейлен поехал от замка Ятунов на Песчаный Лог, что в Мертвом Городе. Там, под самыми городскими стенами, освящали новую - и первую - городскую больницу для бедных. Собралась вся городская верхушка, были советник Арфарра и господин Даттам.
    Погадали на прутьях, и гадание вышло очень хорошим; потом прутья собрали в связку и отдали бургомистру; бургомистр напомнил, что прутья легко переломать поодиночке и нельзя сломать в связке, и советник Арфарра и господин Даттам перевили руки и выпили за прутья, которые нельзя сломать в связке. Люди глядели и радовались.
    - Хорошо, что обвинителя Ойвена нет, - сказал один цеховик другому.
    Это же как злой дух при советнике Арфарре!
    Был ли обвинитель Ойвен злым духом при советнике - неизвестно. Но вот что он кричал на улицах, что люди из цехов скупают все земли, а беднякам нечего есть, и добивался, чтоб никто не мог купить новых земель больше, чем на сто золотых шагов, и чтобы каждому бедняку был выделен один золотой шаг - это уж точно.

***

    В это время Лосси, по прозванию Розовое Личико, зашел в рыбную лавку.
    Лосси много повидал в свои двадцать семь лет, а теперь служил у Шамуна Большеротого. Шамун Большеротый был с недавних пор вассалом Даттама, и Даттам дал Шамуну землю под городом: сто восемьдесят золотых шагов.
    Итак, Лосси Розовое Личико зашел в рыбную лавку, разинул рот и стал разглядывать полки. Наконец восхищенный взор его остановился на двух плававших за белым стеклом рыбах. Рыбы были то плоскими, зелеными и чешуйчатыми, то вдруг раздувались, становились в точности как шар, и из этого шара лезли желто-красные иголки. Рыбы эти назывались ушанчики, и Лосси это прекрасно знал.
    - Экое чудо! - сказал Лосси, - это что ж такое?
    Хозяин лавки оглядел посетителя. На ногах у Лосси были деревянные башмаки, на плечах - бродячий плащ с конопляной завязкой, и вид он имел чрезвычайно придурковатый: только что из деревни. Хозяин решил пошутить и сказал:
    - А это - рыба Суюнь.
    Рыба Суюнь водилась далеко-далеко, в Серединном Океане в империи, и отвар из ее чешуи приносил здоровье на тысячу лет.
    - Правду, однако, говорят у нас в деревне, - сказал Лосси, - в городе в лавке можно купить все, даже рыбу Суюнь... И сколько ж она стоит?
    Торговец увидел, что дело серьезное, вздохнул и сказал:
    - Ну, если из деревни... уступлю, за сколько взял: два "золотых государя" штучка... только покупать-то надо сразу обоих, самца и самочку.
    Лосси вздохнул, достал из-под плаща тряпочку, размотал и высыпал на доску.
    - А здесь сколько?
    Стали пересчитывать всякую пузатую мелочь и рубленую медь, и вышло на три золотых государя.
    Торговец долго думал, потом прослезился и махнул рукой:
    - Ладно! Бери, раз из деревни! Торгуем себе в убыток!
    Красная цена рыбкам была - три гроша. Лосси нанизал рыб на прутик и вышел с ними на улицу. На улице было солнечно, людно и весело. Младший хозяйский сын жарил в плоском чане с кипящим маслом карасей, и раздавал приятелям и клиентам. Далеко Лосси идти не пришлось: мимо как раз ехал обвинитель Ойвен.
    Лосси закричал и бросился перед конем:
    - Господин Ойвен! Мы все - маленькие и пришлые. Молимся вам... то есть за вас... То есть я хочу сказать, что вот купил рыбу Суюнь и чтоб вам жить всегда.
    Лосси запнулся от избытка чувств и протянул прутик. Все вокруг засмеялись. Обвинитель Ойвен глянул на ушанчиков, перевел взгляд на простоватого парня, недавно из деревни, и понял, что жадные торговцы опять надули бедного человека.
    - Друг мой! - сказал обвинитель Ойвен. Тебя провели, это не рыба Суюнь, это ушанчик.
    На шум сходились люди. Привели из лавки торговца. Лосси напустился на него с упреками:
    - Как так! Опозорил меня перед таким человеком!
    - Сколько же он с тебя слупил за рыбу Суюнь? - спросил обвинитель Ойвен.
    - Тридцать золотых государей, - отвечал Лосси.
    - Что ты врешь! Три, а не тридцать! - закричал лавочник.
    Кто ж, однако, поверил?
    Лавочник заскулил, но делать нечего - пришлось отдать Лосси деньги.
    Торговцы сгрудились в кружок и принялись ругать обвинителя Ойвена. А старший сын лавочника бросил жарить своих рыб и вцепился в Лосси:
    - Отдай! Задушу!
    В эту минуту на улице появился хозяин Лосси Шамун Большеротый, и увидел, как торговец бьет его слугу. Шамун схватил торговца за шкирку, покрутил в воздухе и швырнул на мостовую. Лавочники заорали. При виде Шамуна настроение обвинителя Ойвена сильно переменилось. Он заметил на плаще Шамуна Даттамовы цвета и золотую цивету, а потом припомнил и его самого.
    - Стойте, добрые люди! - сказал Ойвен. - Сдается мне, дело это не так просто, и как бы этот слуга не провел честных людей!
    От таких слов хозяин лавки бросился на Лосси с рыбным вертелом. Лосси отпрыгнул. Вертел провалился в глубокий противень: масло выплеснулось и обрызгало рыцарский плащ с золотой циветой.
    - Палец за палец, око за око! - вскричал Шамун Большеротый, подхватил лавочника и усадил его на противень. Тот заорал, выдираясь, не своим голосом.
    Началась всеобщая свалка, в толпе закричали:
    - К Арфарре! Пойдемте к Арфарре-советнику! Он тут, рядом!
    Кровь ударила обвинителю Ойвену в голову. Почему к Арфарре? Он, обвинитель Ойвен, на месте, а они кричат: к Арфарре! И обвинитель закричал громче всех:
    - К Арфарре-советнику!

***

    Когда толпа вкатилась во двор новой больницы, Даттам и Арфарра уже прощались друг с другом. Их окружали цеховые мастера, и толпа тоже, в основном, была из свидетелей-лавочников. Лосси Розовое Личико как-то выпал и смылся с деньгами. К Шамуну Большеротому пристали по пути другие Даттамовы рыцари. Входя во двор, обвинитель Ойвен заметил, как с лошади слезает Клайд Ванвейлен.
    Ойвен знал, куда тот ездил и зачем; и вновь закусил губу, ибо с Ойвеном в замке Ятуна даже драться бы не стали: приказали б избить палками, или усадили бы на противень с маслом, как несчастного лавочника.
    Рыбные торговцы закричали, перебивая друг друга и излагая обстоятельства дела, а обвинитель Ойвен поднял руку и сказал:
    - Дело не в одном человеке! Дело в принципе! Для того ли город освободился от рабства, чтобы новые сеньоры хозяйничали на его улицах и скупали его земли? Люди господина Даттама обижают и торговца, и простолюдина, наглости у них больше, чем у сеньоров, а денег больше, чем у горожан! Тощий народ и жирный народ спорят из-за земли, а Даттам скупил половину этой земли и посадил на нее своих грабителей.
    Господин Даттам поглядел на своих людей и на лавочников вокруг, подошел к обвинителю Ойвену и схватил его за суконный воротник.
    - Твоя, - сказал Даттам, - специальность, тараканий хвост - натравливать простой народ на людей зажиточных... Вот вы этим и занимайся.
    Это у тебя хорошо получается. А если ты и твои покровители попробуют замахнуться на что-нибудь другое...
    А в продолжение всей этой речи Ойвен пятился от Даттама, а Даттам держал его за воротник и шел за ним.
    А во дворе больницы сделали лужу для буйволов, добротную лужу, с травертиновым бортиком и расписным столбом. Ойвен, пятясь, наткнулся на этот столб, и Даттам приложил его макушкой так, что глаза у Ойвена поехали вверх, а все остальное вниз, и обвинитель с плеском свалился в лужу. А Даттам потряс руками, будто хотел стряхнуть кончики пальцев, и продолжал:
    - Это я, - сказал Даттам, - превратил эту страну во что-то человеческое. Это я добился того, что сеньоры больше не считают неприличным уметь читать, и детей своих учат грамоте. Это я добился того, что здесь вновь покупают шелка и книги, что торговцев на дорогах больше, чем грабителей...
    Даттам замолчал и повернулся, чтоб идти, но тут заговорил советник Арфарра.
    - Да, - сказал, усмехаясь, Арфарра. - Это вы научили знать обирать крестьян, чтобы купить шелка, это вы добились, что страна кишит нищими, которые продают себя в рабство за гроши, это вы научили сеньоров торговать, но при этом оставаться сеньорами... Я понимаю, - продолжал Арфарра - вам выгоднее иметь дело с насильниками и монополистами. Дай вам только возможность - и вы бы задушили городские цеха, как котят, и установили бы цены, от которых покраснеют даже перья белых кречетов.
    - Что ж, - сказал Даттам. - Это правда, что вам нужны города для борьбы со знатью. Верю даже, что король, победив знать, будет им покровительствовать, потому что бюргеры смирны и не гневливы. Может быть, король даже понимает, что, поощряя города, он поощряет общее благосостояние... Верю, что король задушит города не по злобе, а так.
    Просто будет нужда в деньгах, он и обложит их налогами. Это - как вино при пьянице: если рядом стоит бутылка - не удержится, хоть и знает, что лучше не пить... А нужда в городских деньгах придет очень скоро, потому что король спит и видит, как завоевать империю, а король видит те сны, которые вы ему показываете, советник.
    Тут, надо сказать, толпа притихла, только слышен был какой-то треск;
    Даттам оглянулся: позади него стоял бургомистр, прижимая к животу связку священных прутьев, и в забытьи ломал один прут за другим. Глаза у него были широко открыты. Рядом с бургомистром стоял королевский советник Ванвейлен, тоже белый, как яичная скорлупа. Даттам усмехнулся, вскочил на коня и ускакал со своими людьми.
    А советник Арфарра наскоро благословил дом и отбыл во дворец. Во дворце Арфарра усадил Ванвейлена за столик со "ста полями", и Ванвейлен рассказал ему о своем визите к Кукушонку. А потом Арфарра сломал костяную фигурку и заплакал.
    Ванвейлену стало страшно, потому что людей из Великого Света, в отличие от местных рыцарей, он плачущими не видал, и ему не хотелось бы быть на месте того, кто заставил советника плакать.
    А Даттам поскакал от милосердного двора прямо в замок Ятунов.
    Хозяин, приветствуя Даттама, обреченно взглянул вправо. Даттам покосился глазами: красная анилиновая лужа. Даттам почувствовал раздражение, тем более законное, что это он, Даттам, выучился красить ткани, прежде чем Арфарра вздумал красить снег.
    Впрочем, тут Даттам усмехнулся и подумал: не задирайся! В том, что касается открытий, он был плохой матерью, но хорошей повивальной бабкой, и знал это. Был у Даттама такой дар: посмотрит на идею и видит, принесет она прибыль или нет. Ошибался редко. "Все равно, - подумал Даттам, ничего мне Кукушонку не объяснить, не обидев экзарха, и храм, и самого себя. Все, что он поймет, это то, что снег испортил Арфарра-советник, а это он и без меня знает."
    Прежде чем расцеловаться с Киссуром Ятуном, Даттам спросил воды вымыть руки:
    - А то, - сказал он, - за дохлую крысу подержался.
    Даттам прошел меж гостей, прислушиваясь к речам, и подумал: "Идиоты!
    Речь идет об их существовании, а они..."
    Даттам вспугнул у Кукушонка адвоката, защищавшего его в суде. Адвокат раскланялся и пропал. А Кукушонок, хромая, подошел к столу и закрыл толстый свод законов. Даттам вспомнил, как сам переменился после тюрьмы, и подумал: "Да, вот уж кто ненавидит и Арфарру, и горожан".
    Даттам начал с того, что пересказал свой разговор с Арфаррой-советником, и при имени Арфарры Кукушонок побледнел и часто задышал. "Эге", - подумал Даттам.
    - Вы ведь, конечно, знаете, - продолжал Даттам, - что это Арфарра подстроил обвинение. Он ведь с самого начала знал, что вы были не на корабле, а с Белым Ключником.
    "Вот сейчас, - подумал Даттам, - он кинется меня душить".
    Кукушонок равнодушно улыбнулся и сказал:
    - Я, однако, сам виноват, что не признал этого на суде.
    Однако!
    - Что же до господина советника, то я сначала стребую с него долг, а потом буду рассказывать об этом.
    Даттам усмехнулся и сказал:
    - Вряд ли вам будет так просто стребовать этот долг. Потому, что завтра на вашей стороне будет немногим больше народу, чем те, что играют во дворе в мяч, хотя это и очень широкий двор...
    - Вы можете предложить мне другое войско?
    - Несомненно. Потому что Арфарра очень скоро нападет на империю.
    - Предлагаете, чтобы я, как Белый Эльсил, стал вассалом Харсомы?
    - Ну почему же, как Белый Эльсил? Экзарх Харсома не столь самонадеян, чтобы сажать имперских чиновников на здешние земли. И не забыл, что в древности короли Варнарайна были из рода Белых Кречетов.
    - Да, - сказал Кукушонок, - ваши слова - очень хорошие слова. Однако, став вассалом экзарха, я вряд ли смогу говорить завтра на Весеннем Совете.
    А я буду завтра говорить, потому что мало нашлось охотников зачитать наше прошение.
    Даттам засмеялся и сказал:
    - Если вы станете королем, обещаю вам, экзарх Варнарайна согласия на такое прошение не потребует... А знаете, что будет с вашим прошением завтра?
    Кукушонок улыбнулся:
    - Еще никто не посмел отказаться от поединка только потому, что знает о поражении.
    Даттам покачал головой:
    - Вот на этом-то Арфарра вас и ловит, как зайцев. А еще, говорят, в тюрьме вы изменились.
    Кукушонок долго думал, потом сказал:
    - Может быть, я приму ваше предложение - завтра. Если вы от него не откажетесь.
    Даттам выехал из ворот замка очень задумчивый. "Что этот бес затевает?" - думал он. Даттам хорошо помнил, как сам после тюрьмы притворялся хромым. И это после тюрьмы в империи, где не сидят - висят. А с этим, скажите на милость, что плохого делали? Придушили слегка - и все...
    А к Марбоду Кукушонку меж тем опять просочился адвокат и спросил:
    - Ну что, вы идете к гостям?
    - Нет, - ответил Кукушонок, - сначала я сам схожу в гости.

***

    А в то время, пока Даттам беседовал с Марбодом Кукушонком, послушник Неревен вышивал в покоях королевны Айлиль.
    Месяц назад Айлиль показала ему портрет в золотой рамке и грустно сказала:
    - Расскажи мне все, что знаешь об экзархе Варнарайна. Он за меня сватается.
    С тех пор Неревен молился ночами старцу Бужве, чтоб тот устроил этот брак. Неревен видел: Государь Харсома в небесном дворце, государыня Айлиль под хрустальным деревом, а у ее ног сидит Неревен и играет на лютне, и Харсома смотрит на него своими мягкими жемчужными глазами. Великий Бужва!
    Пусть экзарх возьмет к себе Айлиль, а Айлиль возьмет Неревена в Небесный Город.
    Айлиль часто звала Неревена, чтобы советоваться с ним о подарках и платьях, боялась, видно, прослыть дикаркой.
    И сегодня Айлиль примеряла наряд за нарядом, а девушки бегали за ней с булавками и шпильками.
    Айлиль надела красную юбку и поверх - кофту с распашными рукавами, унизанными скатным жемчугом, завертелась перед зеркалом и решила, что шлейф у юбки слишком широк, и поэтому она некрасиво вздергивается кверху.
    - Ведь вздергивается? - спросила Айлиль у Неревена.
    Неревен отвечал, что не вздергивается ничуть, а вот если надеть к такому платью белую накидку, то наряд будет в точности как тот, в котором Зимняя Дева пленила государя Миена. Принесли целую кучу накидок и стали примерять.
    Неревен спросил:
    - А правду говорят, что Марбод Кукушонок взял вдову суконщика второй женой?
    - Ах, вот как, - сказала Айлиль, и тут же разбранила служанку, ползавшую у подола: та невзначай уколола ее булавкой так, что на глазах у Айлиль выступили слезы.
    Ни одна из накидок Айлиль не угодила. Наконец, взгляд королевны упал на неревенову вышивку: белую, плетеную. Неревен свивал последних паучков: послезавтра уходил в империю храмовый караван, и с ним вместе подарки от короля будущему шурину и, кстати, неревеново рукоделье.
    Девушка накинула покрывало на плечи, повертелась перед зеркалом и сказала:
    - Подари!
    Неревен побледнел и покачал головой.
    Айлиль закусила губу, потом сняла с себя жемчужное ожерелье и обмотала его вокруг шеи Неревена.
    Неревен готов был заплакать.
    - Сударыня! Я по обету шью его в храм Парчового Бужвы! Я... я... обещал ему три таких покрова... Два отослал, это последний...
    И Неревен действительно расплакался.
    Девушка стояла в нерешительности. Ей вдруг очень захотелось покрывала, но и бога обидеть было неудобно. Айлиль снова закружилась: серебряные знаки обвили ее с головы до пят. Айлиль замерла от сладкого святотатства: покрывало, посвященное богу, напоенное светом, теплом и тайным смыслом от старых знаков, утративших значение и потому трижды священных.
    - Ну, хорошо, - сказала грустно Айлиль, - оставь мне его на ночь и день: я его сама 
уложу в походный ларь.
    Тут Неревен не посмел отказать.

***

    А вечером, когда Айлиль продевала вышивку сквозь золотое кольцо, в окошко влетел камешек. Девушка вспомнила про Зимнюю Деву, обернулась белым покровом и сбежала в сад.
    Рододендроны у бывшего Серединного Океана цвели золотым и розовым, а в кустах ее ждал Марбод Кукушонок. Марбод взял ее за руки и хотел поцеловать. "Интересно, сколько раз он так в тюрьме целовал ту, другую, горожанку", - подумала она.
    - Говорят, - спросила Айлиль, - вы берете к себе в дом вдову суконщика?
    - Говорят, - спросил Кукушонок, - вы выходите замуж за экзарха Варнарайна?
    - Мне велит брат, - ответила девушка.
    Тут Марбод засмеялся своим прежним смехом и спросил:
    - А если брат велит вам выйти за меня?
    Айлиль склонила голову набок и вдруг поняла, что Кукушонок не шутит, а знает способ заставить короля отказаться от сватовства.
    - Экзарху Варнарайна, - продолжал Марбод, - тридцать шесть лет, у вас будет шестилетний пасынок, он и станет наследником.
    Айлиль сняла с цепочки на шее медальон и стала на него глядеть. Ночь была светлая: портрет в медальоне был виден в малейших чертах. Девушка взглянула на Марбода, - а потом на портрет. Кукушонок сидел, завернувшись в плащ, на краю болотца с кувшинками: на нем был пятицветный боевой кафтан с узором "барсучья пасть", и на плаще поверх - золотая пряжка. Рука лежала на рукояти меча. Рукоять перевита жемчужной нитью, и рукав схвачен золотым запястьем... Глаза его, голубые, молодые и наглые, которые так нравились Айлиль, снова весело блестели в лунном свете. "И стрелы его, - подумала Айлиль, - подобны дождю, и дыханье его коня - как туман над полями, и тело его закалено в небесных горнах..."
    А портрет? Марбод сказал правду: экзарх Варнарайна был, - странно думать, - лишь на год младше Арфарры-советника. На портрете, однако, следов времени на его лице не было: художник выписал с необыкновенной точностью большие, мягкие, жемчужные глаза, которые глядели прямо на тебя, откуда ни посмотри. Экзарх был в белых нешитых одеждах государева наследника: просто белый шелк - ни узоров, ни листьев, и этой шелковой дымке, за спиной, Страна Великого Света: города и городки, леса и поля, аккуратные каналы, розовые деревни, солнце зацепилось за ветку золотого дерева...
    Закричала и кинулась в болото лягушка... Разве можно сравнить? Этот - герой, а тот - бог...
    - Я, - сказала Айлиль, - хочу быть государыней Великого Света.
    Марбод подскочил и выхватил бы портрет из рук, если б не цепочка на шее.
    - Не трогай, - закричала королевна, - дикарь!
    Марбод Кукушонок выпустил портрет и отшатнулся.
    - Это колдовство! - закричал он. - Вас опутали чарами! Этот маленький негодяй Неревен! - и вдруг вгляделся пристальнее в белое покрывало Айлиль и сорвал его, - серебряные паучки треснули, ткань взметнулась в воздухе...
    Девушка вскрикнула, а Марбод выхватил меч, подкинул покрывало в воздух и принялся рубить его. Айлиль давно уже убежала, а он все рубил и рубил, потому что легкая тряпка рубилась плохо... Наконец воткнул меч в землю, упал рядом сам и заплакал. Так он и проплакал целый час, потом встал, отряхнулся и ушел. Ветер зацеплял клочки кружев и волок их то в болотце, то к вересковым кустам.

***

    Королевская сестра, естественно, не сказала Неревену, как и кто порвал его вышивку. Положила в ларь золотой инисский покров, и все. Наутро караван отправился в путь, и вместе с ним уехали пятеро заморских торговцев со своим золотом. Королевский советник Ванвейлен остался потому, что он вообще оставался в королевстве, а Сайлас Бредшо остался потому, что уезжал через три дня вместе с Даттамом, рассчитывавшим налегке нагнать грузный караван.

***

    Утром первого дня первой луны начался Весенний Совет. Все говорили, что не помнят такого многолюдного совета.
    Тысячу лет назад на побережье вынули кусок Белой Горы, в вынутом овале прорезали ступеньки. Во время оно на ступеньках сидели граждане, слушали говоривших внизу ораторов и решали городские дела. Потом, при Золотом Государе, внизу стали выступать актеры. Государи внизу не говорили, а приносили жертвы на вершине государевой горы. Потом на ступеньках Белой Горы пересчитывали войска. Теперь ступенек не хватило, и люди заполнили еще и равнину. Слышно, однако, было очень хорошо.
    Настлали помост. Король сел под священным дубом, триста лет назад проросшим у основания скалы. На южной стороне дуба сел Арфарра-советник, в простом зеленом паллии, издали почти горожанин. Справа от него - советник Ванвейлен, слева - обвинитель Ойвен, и еще множество горожан, рыцарей и монахов, в простых кафтанах и разодетых.
    На северной стороне дуба собралась знать. Людей там было куда меньше, чем простонародья, зато все они были в разноцветных одеждах и с отменным оружием.
    Даттам и его люди расположились особняком на западном склоне горы, где обрушились зрительские трибуны и удобно было стоять лошадям. Заморские торговцы сегодня утром уехали с торговым караваном. Кроме Ванвейлена, остался еще Бредшо. Теперь Бредшо сидел рядом с Даттамом, потому что под священный дуб его бы не пустили, а в общую давку ему не хотелось. Даттам был весьма задумчив. Бредшо спросил его:
    - Чем, вы думаете, кончится дело?
    Даттам рассердился и ответил:
    - Если бы было известно, чем кончаются народные собрания, так во всем мире было бы одно народовластие.
    Облили помост маслом, погадали на черепахе - знамения были благоприятны. На Весеннем Совете имел право выступать каждый свободный человек, и, пока он держал в руках серебряную ветвь, никто не мог его унять. Почему-то, однако, простые общинники редко брали в руки серебряную ветвь.
    И сейчас первым говорил королевский советник Ванвейлен.
    Советник Ванвейлен зачитал соборное прошение от городов и присовокупил свои слова.
    Советник Ванвейлен говорил и глядел то снизу вверх, на народ, то сверху вниз, на королевский дуб.
    У левой ветви сидел советник Арфарра, и кивал ему, а слева от Арфарры сидел обвинитель Ойвен и очень вежливо улыбался.
    Дело в том, что городское прошение должен был зачитывать обвинитель Ойвен. И это было, конечно, естественно, что прошение зачитывает человек из самого крупного города и представитель Ламассы в королевском совете. И говорить Ойвен умел хорошо, и выглядел бы хорошо в строгом черном кафтане и с серебряной ветвью в руках. Одно было плохо: то, что вчера, как всем было известно, господин Даттам взял обвинителя Ойвена за воротник и размазал о столб для коновязи. И хуже всего было даже не то, что обвинитель после этого не выхватил меч и не бросился на Даттама, - тут уж как случится, бывает, растеряется человек. Хуже всего было то, что сам Даттам и не подумал брать меч и резать Ойвена, а так, сгреб и притиснул.
    Лучше всего было бы, выступать, конечно, самому Арфарре-советнику, но тот никогда не мог перебороть свойственную подданному империи боязнь публичных выступлений. И правильная, между прочим, боязнь. Вот поругайся Арфарра и Даттам вчера с глазу на глаз, и что бы было? А ничего бы не было.
    Мог бы, конечно, прочитать прошение представитель другого города. Но тут бы пошли страшные склоки, потому что каждый город королевства считал себя вторым после Ламассы.
    И поэтому прошение огласил советник Ванвейлен.
    Его слова всем настолько пришлись по душе, что, когда он закончил, люди подставили щиты, чтоб ему не спускаться с помоста на землю, и так понесли. Ванвейлен запрыгал по щитам, как по волнам, и подумал: "Весенний совет имеет такое же отношение к демократии, как золотая ярмарка к рынку.
    Облеките законодательной властью вооруженный митинг..."
    Выпрямился и еще раз закричал:
    - Люди объединились в общество, чтобы пресечь войну всех против всех, а сеньоры смотрят на жизнь как на поединок...
    Все вокруг закричали установленным боевым криком радости. А потом вышел Марбод Белый Кречет. На нем был белый боевой кафтан, шитый облаками и листьями, и белый плащ с золотой застежкой.
    Даттам издали увидел его, хлестнул подвернувшийся камень плеткой и сказал:
    - Так я и знал, что сегодня он хромать не будет.
    Марбод вспрыгнул на помост, взял в руки серебряную ветвь и сказал:
    - Много слов тут было сказано о своеволии знати и о ее сегодняшнем прошении - раньше, чем оно было зачитано. И гражданин Ламассы Ванвейлен даже сказал, что не меч, а топор палача ждет тех, кто такие вещи предлагает народу и королю.
    И знатнейшие люди королевства, подумав, решили, что гражданин Ванвейлен прав, и отказались от своего прошения.
    Две вещи сказал гражданин Ванвейлен. Один раз он сказал, что не всякое своеволие называется свободой и что тот, кто хочет свободы для себя, должен хотеть ее для других. В другой раз он сказал, что сеньоры хотят права на гражданскую войну, и что скверное это средство для соблюдения закона.
    И я думаю, что гражданин Ванвейлен прав.
    И я думаю, что если знатный человек хочет, чтоб королевские чиновники не отнимали насильно его имущество, - то он должен то же самое обещать своим вассалам.
    И, если знатный человек хочет, чтоб его судили лишь равные - то и это правило должно касаться всех.
    Гражданин Ванвейлен говорил сегодня о своеволии сеньоров. Чем, однако, заменить его? Уж не своеволием же короля? Если господин притесняет своего вассала, тот может бежать к другому господину, а куда бежать, если притесняет король?
    Вот сейчас города радуются, что король избавил их от произвола сеньоров и от грабежа. Но даже вор с большой дороги украдет не больше того, что есть. А вот король - если он потребует налог, превышающий городские доходы, - что скажут горожане тогда?
    И если знатные люди считают, что король не вправе облагать их налогами без их на то позволения и совета, то и горожан нельзя облагать налогами без их на то согласия.
    Гражданин Ванвейлен говорил о том, что право на войну - плохая гарантия для закона... Он, однако, иной не предложил. Вот и получается, что слова закона, не подкрепленные делом, приносят мало пользы, а война, ведущаяся из-за слов, приносит много вреда.
    А ведь королевский произвол уже начался. Я говорил со многими гражданами Ламассы, и они недовольны: почему интересы их представляет такой человек, как Ойвен? Только потому, что чужеземец, Арфарра-советник, на него указал? Городские коммуны сами избирают себе бургомистров и судей.
    Разве они дети, что не в состоянии сами избрать того, кто будет защищать их интересы в королевском совете?
    И я думаю, что если король не сам будет назначать своих советников, а по всем городам свободные люди будут их выбирать, то такой совет и будет гарантией закона, лучшей, нежели добрая воля короля или гражданская война.
    И такой совет не допустит ни своеволия знати, ни самоуправства королевских чиновников, и не разорит налогами своих собственных избирателей, потому что знать и народ будут в нем сидеть бок о бок, а не так, как сейчас, когда одни готовы выцарапать глаза другим. И в таком совете будут все люди королевства, и не будет только иностранцев, которым не известны ни законы, ни обычаи страны, и которые зависят лишь от королевской воли.
    Тут Марбод Кукушонок начал читать свое прошение, прошение, которое вчера заново составили и подписали все собравшиеся в замке Ятунов.
    Обвинитель Ойвен наклонился к советнику Арфарре и растерянно сказал:
    - Никогда не предполагал, что Кукушонок способен думать.
    Арфарра ответил:
    - У него хватило времени подумать в камере. А у вас хватило глупости его выпустить.
    Помолчал и добавил:
    - Это безумие! Народ всегда стремится к соблюдению закона, а знать - к господству над народом, и интересы их нельзя примирить. И король - зависит от знати и бессилен, а государь - опирается на народ и побеждает.
    А знать - знать обманет народ.
    Один из сотников охраны снял с плеча колчан с рогатыми стрелами, ободрал королевское оперение, белое с двумя черными отметинами, и сказал:
    - Я согласен подчиняться королю, но не ста двадцати лавочникам.
    Изломал стрелы и ускакал.
    Король благосклонно посмотрел ему вслед, ухмыльнулся и спросил:
    - Это чего ж Кукушонок хочет?
    Начальник тайной стражи, Хаммар Кобчик, подошел к королю и сказал:
    - Он хочет жениться на вашей сестре и стать во главе выборного совета. Глава выборного совета будет издавать указы, а король будет указы подписывать, как секретарь.
    - А... Ну-ну, - усмехнулся король.
    Марбод Кукушонок читал статью за статьей, пока не начался третий прилив и не прошли часы, благоприятные для совета.
    Все пошли варить пищу и трепать языками. Многие считали, что прав Марбод Белый Кречет, потому что обвинителя Ойвена вчера побили, говорят, хворостиной... Другие считали, что прав советник Ванвейлен, потому что в замке Ятунов недаром выпал кровавый снег и два дня не таял.
    - Зато, - возражали им, - Марбод Кукушонок женился на горожанке.
    Тодди Одноглазый, из бывшей свободной общины Варайорта, покачал головой и сказал:
    - Однако, зря Марбод Кречет всех чужеземцев обидел. Вот советники Арфарра или Ванвейлен - разве это плохо? Другое дело пиявки всякие вроде Даттама. А вот у нас соседняя деревня - вот их бы передушить, хуже чужеземцев.
    В том, что Марбод Кукушонок не того чужеземца обидел, сходились все.
    Марбод Кукушонок подскакал к Даттаму и спросил тихо:
    - Ну что? Остается ли ваше предложение в силе?
    - Разумеется, - ответил Даттам. - И, конечно, новый король Варнарайна не обязан быть связан этим самым... выборным советом, который он навязывает королю старому.
    Никто не слышал этого разговора, однако Бредшо, улучив минуту, спросил у Даттама:
    - Что ж? Верите ли вы, что Марбод Белый Кречет добьется, чего хочет?
    Даттам сел на старую, раскрошенную ступеньку амфитеатра, поковырял камешки.
    - Еще нигде, - ответил он, - и никогда в мире выборные советы не управляли странами... Я видал, как пытались создать новое и небывалое, и видал, чем это кончалось.
    Бредшо поглядел и сухо заметил:
    - Я заметил, что чудеса время от времени происходят в природе. Почему бы им иногда не случаться в истории?
    Даттам засмеялся и ответил для Даттама весьма неожиданно:
    - Новое рождается не на торжище или собрании, оно рождается в тишине.

***

    Всю дорогу советник Арфарра ни с кем не говорил, а внимательно читал копию новой хартии. Во дворце Ванвейлен и Арфарра прошли в третий кабинет.
    Ванвейлен, по привычке сел за низенький столик для игры, развернул перед собой свиток. Арфарра убедился, что они одни, и, против обыкновения, мягко ходя по ковру, спросил:
    - Ну, и что вы об этом думаете?
    Ванвейлен разглядывал подписи под прошением.
    - Я, конечно, не знаю, как ему это удалось, - сказал Ванвейлен. - Потому что сеньоры вовсе не глупы, и, не будь города так сильны, никогда бы этих подписей не поставили. Ну и, наверное, все были пьяны и веселы, и знали, что Марбод Белый Кречет владеет приемом, "орел взлетает на небеса" и "ящерица ловит муху", и меч его - как молния, и дыхание его коня как туман над полями... Вы сами говорили мне, что лучший полководец тот, кто выиграл войну, не начав. И вы этого добились, ибо даже знать готова помогать вам в укреплении народовластия.
    Советник сел в кресло и стал оглядывать стены. Третий кабинет был его любимый: гобелены, синие с золотом; золотое зеркало у потайных дверей, и рисунок на гобеленах подчинялся не законам живописи, а законам повествования: художник рисовал зверей не так, как они есть, а так, как ему было важно - кое-где прорисовал скелет, а кое-где не нарисовал хвоста, а глаза и усы, как самые важные части, изобразил во всех местах тела по много раз.
    Советник Арфарра поглядел на Ванвейлена и спросил:
    - Какого - народовластия?
    Вопрос был вполне уместный. Отчет о последнем случае народовластия, приключившемся в городе Мульше две недели назад, лежал у Ванвейлена на рабочем столе и заканчивался так: "И как только они показывались, народ схватывал их и без жалости убивал, так что многие погибли по наговору соседей и еще больше - из-за денег, данных в долг".
    - Такого, - сказал Ванвейлен, - при котором то, что касается общего блага, решается общим волеизъявлением, как и велит закон, при котором города сами избирают своих представителей, как предлагает Кукушонок, и при котором люди не опасаются утратить имущество и преумножают его ремеслом и торговлей, что вы и поощряете.
    - Я, естественно, поощрял торговлю, - сказал Арфарра, ибо нет ничего, что бы так разрушало существующий строй. И я поощрял города, ибо они - противники знати...
    Ванвейлен побледнел и сказал просто:
    - Я думал, вы стремитесь к народовластию.
    Арфарра усмехнулся:
    - Знаю, что вы так думали. Да, - продолжал Арфарра, - народовластие - неплохая форма правления для маленького города. Там оно способствует по крайней мере тому, чтобы каждый был обеспечен куском хлеба, каждый гражданин, то есть. Без поддержки сверху век его, однако, короток и там.
    Возьмите Кадум. Как он попал под власть графов? Люди дрались храбро, но злой рок преследовал кадумских военачальников, рок под названием народное собрание: и не было ни одного, который не был бы устранен после выигранной битвы и не казнен после проигранной. В таких городах много выдающихся людей, и все они - изгнанники.
    Лицо Ванвейлена, вероятно, было ужасно в эту минуту. Арфарра заметил все и понял как подтверждение своих старых догадок.
    - Да-да, - сказал он, - вот и с вами произошла подобная история, хоть вы и стесняетесь о ней говорить. Это делает вам честь, что вы, несмотря на изгнание, не отказываетесь от приверженности строю родного города... Но поверьте, - ваш политический опыт ничтожен из-за молодости ваших городов.
    История здешнего материка насчитывает тысячелетия, - и в ней еще не было примера народовластия в рамках большой страны. Так что выбор может идти лишь между страной, где царит закон и государь, и страной, где власть государя ограничена беззаконием.
    "Да он надеется меня переубедить", - вдруг понял Ванвейлен смысл разговора.
    - К тому же, - продолжал Арфарра, - и при демократии в городе, существует как бы два государства, бедных и богатых, и интересы их противоположны.
    И только там, где властвует государь и закон, нет ни нищих, склонных к бунтам, ни богачей, склонных к своеволию.
    Закон может быть нарушен, но нет такого закона, в котором написано, что народ должен быть угнетен, чиновники - продажны, государи - несправедливы, и люди - алчны. А когда государство рассыпается, должности, правосудие и имущество становятся частной собственностью, и тот, кто владеет людьми и правосудием, становится сеньором, а тот, кто владеет землей и деньгами, становится богачом. И то, что в избытке у одного, будь то свобода или деньги, увы, всегда отнято у другого.
    - О боже мой, - сказал Ванвейлен. - А что же отнимает тот, кто, имея избыток денег, ставит на эти деньги новый цех и производит ткани, которые бы иначе не были произведены?
    - Он отнимает добродетель у общества, - ответил Арфарра. - Цехи производят количество тканей, предусмотренное законом. А то, что производит этот частный предприниматель - он производит сверх необходимого, для разврата и роскоши.
    - Но ведь в империи есть частные предприниматели, - сказал Ванвейлен.
    - В империи, - сказал Арфарра, - есть и убийцы, и воры, и больные...
    Если вы возьмете статистические данные, то вы узнаете, сколько в таком-то году в такой-то провинции умерло людей от чахотки... Это, однако, не означает, что чахотка - нормальное состояние человеческого организма...
    - Но ведь государственный цех неэффективен! - сказал Ванвейлен. - Государство не заинтересовано в прибыли!
    - Разумеется, - ответил Арфарра. - Государство заинтересовано в человеке, а не в прибыли. Люди в государственных цехах работают восемь часов, и чиновникам нет нужды увеличивать этот срок. А в черных цехах, - Арфарра выпрямился, - в черных цехах при конце прошлой династии работали по восемнадцать часов в сутки, а получали меньше, чем в цехах государственных. Богачи брали на откуп целые провинции и растирали людей, как в молотилке, землевладельцы получали право творить суд и творили расправы, а люди, нанятые, чтобы защищать справедливость, соперничали в корыстолюбии и лжи. И это не могло кончиться ничем другим, как бунтами и вторжениями.
    - Так, - сказал Ванвейлен, поднимаясь. - Вас вышвырнули из той страны, так тряпку, собрали тряпкой грязь и вышвырнули, а вы...
    И прибавил слова, которые всем семерым потом вышли боком:
    - В моей стране, во всяком случае, у богатых и бедных есть общие интересы...
    Ванвейлен, вскочив, опрокинул столик: костяные фигурки полетели на пол вместе с бумагами, и туда же - песочные часы-перевертыш. Какого черта Арфарра всегда держит при себе это старье? Ах, да, почтенье к традициям, и удобно для "ста полей". Ванвейлен наклонился было собрать бумаги.
    - Советник Ванвейлен! - произнес Арфарра, улыбаясь своими яшмовыми глазами, - я, конечно, не могу допустить, чтобы вы в таком разгоряченном состоянии принимали участие в завтрашних событиях...
    Ванвейлен обернулся, но поздно: два человека схватили его под одну руку, два - под другую. Черт побери! Эти широкие плащи действительно мешали дотянуться до оружия... Ванвейлен забился, как рыбка. Тут же сзади накинули тряпку с каким-то зельем, защипало в глазах, Ванвейлен потерял сознание.
    Он очнулся довольно скоро, как ему показалось, и в странном месте.
    Каменный мешок, сверху два тощих луча света. В полу были кольца, к кольцам этим его, связанного, привязали второй раз. Странность была в том, что кто-то заботливо подоткнул под связанного человека толстый парчовый покров, а соломы не подложили, и было холодно. Ванвейлен поразмыслил и понял, зачем нужен покров: чтоб на одежде королевского советника не осталось этой мерзкой погребной слизи, селитряной какой-то.
    Ванвейлен все-таки Арфарру знал. Относительно своей участи у него сомнений не было. Завтра королевского советника Ванвейлена, ближайшего друга советника Арфарры, найдут мертвым, и улики будут указывать на того, кто Арфарре мешает.
    Обвинитель Ойвен, у которого рот паутиной не затянет, прочтет над его телом надгробную речь, плавно перерастающую в руководство к погрому, - если, конечно, это не на Ойвена будут указывать улики.
    "Именно поэтому, - подумал Ванвейлен, - я еще жив. Советник хочет дождаться завтрашнего дня, посмотреть, как сложатся события, кто ему мешает больше всех..."
    Так Ванвейлен думал сначала, а потом стал размышлять и дальше. Почему это, например, советник Арфарра поручал ему такие вещи, о которых не знал толком даже послушник Неревен, вещи вроде обустройства пещерки в старом русле; и сама его мгновенная карьера и внезапная популярность не были ли созданы Арфаррой с заранее имевшейся в виду целью? По крайней мере - одной из возможных целей? Без роду, без племени - идеальная искупительная жертва. Не одними же чудесами пробавляться...
    Ванвейлен усмехнулся. Он давно понял, что в стране этой имущий мог сохранить имущество, только обладая властью, но забыл, что судьба имущего и власть имущего были равно превратны. Власть была здесь главной собственностью, и, как всякая собственность, отбиралась в одночасье.
    И товарищи уехали, и передатчика Ванвейлен давно не носил. Был кинжал на поясе, в трехгранных ножнах, и в кинжале - лазер. Но связали его так, что не пошевелиться.
    Потом заглянул кто-то, увидел, что у советника глаза открыты, покачал головой и опять прижал ко рту тряпку с эфиром, чтоб не терзался человек мыслями.

***

    А в народе меж тем происходило вот что.
    Множество людей собралось в этот год на совет, и землянки и котлы ставили, где придется. Люди с северо-востока поставили котлы в Девьем Логе, где из-за дамбы, устроенной Арфаррой, обнажилась часть старого русла. За едой стали решать, кто прав: советник или Белый Кречет, и решили, что надо сделать второй ров. Из-за этого рва, да еще из-за скопления людей, сполз кусок берега. Под оползнем был вход в пещерку: бывший подземный храм Ятуна. А из оползня вышел камень с мечом, утопленным по рукоятку: вышел и стал расти. Двое ухватились было за рукоять и отдернули обожженные руки. Поняли, что это ятунов меч, и возьмет его только истинный король. А самозванец - от этого же меча и погибнет.
    Камень рос всю ночь, и народ собирался всю ночь. С восходом солнца в лощину прискакал король, и все закричали криком радости.
    Тут, однако, с другого берега показались Марбод Кукушонок со свитой, и закричали так же. Свита у Кукушонка на этот раз была большая. В ней было много горожан, и Даттам ехал с ним рядом.
    Надо сказать, что лощина была не так велика, как место для совета на склоне Белой Горы; чудеса, однако, себе мест не выбирают. Тех, кто рассказывал, было больше, чем тех, кто видел, а от истины до лжи, как известно, расстояние в четыре пальца, от уха до глаза.
    Даттам первый заметил и сказал, наклонившись к Марбоду Кукушонку:
    - А советника Ванвейлена рядом с Арфаррой нет.
    Обернулся к Бредшо:
    - Не знаете, где ваш товарищ?
    Бредшо покачал головой, а Кукушонок сказал:
    - Видели, как он вчера ускакал в храм Золотого Государя.
    Даттам поджал губы. Чудес, не им устроенных, он не любил. И особенно не любил, если все сбежались смотреть, а кто-то главный остался за задником:
    - В одной книге, которую очень любит Арфарра-советник, сказано, что победа зависит от случайностей, а непоражение зависит лишь от вас... И я боюсь, что Арфарра здесь устраивает победу, а советник Ванвейлен устраивает где-то непоражение.
    Тут взошло солнце, и все сняли шапки.
    - Куда, - с тоской сказал Киссур Ятун, когда брат его спешился и пошел к камню, - это же проделки колдуна!
    Кукушонок только усмехнулся:
    - Что, однако, скажут обо мне и нашей хартии, если я не трону этого меча? Поединок - это не когда выигрываешь, а когда бьешься один на один.
    Королевские стражники расступились перед ним у камня. Кукушонок выпрямился и улыбнулся. Одет он был почти как вчера: белый боевой кафтан, сверху панцирь с серебряной насечкой и белый плащ, шитый облаками и листьями. На руках у Кукушонка были белые боевые перчатки из телячьей кожи, схваченные в запястье застежкой из оникса. Солнце только-только вставало, камень от росы был мокрый и блестящий. За ночь он вырос много выше Кукушонка. Глина у камня была разворочена, зеленоватая глина с белыми прожилками. Зелень на деревьях была молодой и свежей, а вот траву в лощине всю истоптали.
    Кукушонок поднял руки и взялся за золотую рукоять. Тут, однако, он почувствовал, что держит словно раскаленный прут. Закусил губу и увидел, что перчатки из телячьей кожи плавятся и капают вниз, и кровь - капает, а огня никакого нет. "Это морок, - подумал Кукушонок. - Это Арфарра напускает морок и показывает то, чего нет, чтобы я отдернул руки, и у жареных быков от смеха полопались уздечки". Тут Кукушонок посмотрел на золотое кольцо, которое ему дал позавчера Клайд Ванвейлен, и увидел, что оно совершенно цело. И он припомнил, как глядел Ванвейлен на его руки, и подумал: "Арфарра и советник Ванвейлен знали, что я не опущу рук". И тогда Кукушонок разжал руки, встряхнулся так, чтоб ровнее легли пластины на панцире, спрятал руки под плащом и спокойно пошел к своей свите. Это было очень важно - дойти спокойно, а не упасть, будто пораженный небесным проклятьем.
    Кукушонок дошел до кизилового куста, под которым стояли Даттам с братом, вынул руки из-под плаща и упал на землю. Даттам взглянул и увидел, что перчатки и ладони проедены насквозь, словно их сунули в чан с кислотой, и золотое кольцо сидит чуть не на кости. "Ненормальный, - подумал Даттам, - мог же сразу отдернуть. Тонуть будет, по-собачьи не поплывет."
    Лицо Кукушонка было совершенно белым, с пальцев текла кровь.
    Бросились промывать руки, - было, однако, ясно, что Кукушонку теперь долго не взяться и за обычный меч.
    А король соскочил с коня, бросил плащ на руки пажу, подошел к камню и взялся за меч. И тут же меч вышел из скалы с громким криком, как дитя из утробы матери, и король взмахнул им в воздухе.
    Все признали первородный меч, и многие потом рассказывали, что от этого меча руки короля стали по локоть в золоте, а во лбу загорелась белая звезда.
    Тут, однако, Киссур Ятун, рассердившись за брата, вытащил меч и закричал:
    - Эй! Пристало ли свободным людям бояться проделок чужеземных колдунов?
    Мало кто видел, что случилось с Марбодом; многие из тех, кто стоял в его свите, устыдились, что они пугаются пустого надувательства, а в свите короля тоже обнажили мечи и уперли в землю луки.
    Одни стали кричать, что свободные люди не потерпят над собой произвола знати, а другие - что свободные люди не потерпят королевского произвола.
    Надобно сказать, что Арфарра накануне гадал на черепахе и сказал королю: "Кукушонок думает, если рот полон крови, - это еще не повод плеваться. Завтра за свою гордость он останется без рук". И когда король увидел, что Кукушонок спокойно отошел от меча, он рассердился на Арфарру за неудачное гадание и понял, что богам по душе гордость рыцарей.
    Тогда король поднялся на возвышение и стал жаловаться на раздор, царящий в стране.
    - Я вижу, - сказал король, - что одни здесь держат сторону Белых Кречетов, а другие - сторону советника Арфарры. И ругаются между собой, будто наши предки созывали весенний совет затем, чтобы обсуждать на нам дела государства. Между тем наши предки созывали весенний совет с тем, чтобы решить, с какой страной воевать летом!
    Всем известно, - продолжал король, что кто владеет яшмовым мечом, тот владеет страной Великого Света. И сегодня я объявляю ей войну, как и полагается на Весеннем Совете, и отныне все должны повиноваться королю.
    Меня упрекали в том, что я скуп на деньги и лены, - я раздам моим воинам земли от одного океана до другого... А чтобы прекратить ваш раздор, я называю Марбода Белого Кречета полководцем левой руки, а Арфарру-советника - полководцем правой руки.
    Тут король стал заведенным порядком объявлять войну.
    Даттам подошел к Кукушонку. Тот сидел под деревом. Лицо его было белее яичной 
скорлупы, нижняя губа прокушена. Лекарь бинтовал левую руку.
    Белый Эльсил лежал в ногах у него и плакал.
    - Что же, - спросил Даттам Кукушонка, - будете сражаться бок о бок с Арфаррой?
    Кукушонок оглянулся: его люди, те, кто поближе, стояли тихо, а дальние начинали плясать со щитом.
    - А я буду сражаться вообще? - спросил Кукушонок лекаря.
    - Да, - ответил тот. - Вы вовремя выпустили меч.
    - Ну, - сказал Кукушонок, - если я смогу драться, - я буду драться с Арфаррой. И если не смогу - все равно буду.
    А под старой яблоней Арфарра-советник схватил короля за руку и сказал:
    - Вы лгали мне!
    - Вовсе нет, - ответил король. - Но я не мог ничего сделать! У меня был выбор: либо они будут драться друг с другом, либо с империей.
    Помолчал и добавил:
    - Вы поведете мои войска, и я швырну к вашим ногам голову экзарха Варнарайна, и управлять страной Великого Света будут такие, как вы.
    Тут Арфарра-советник поднялся, и все увидели, что одежда на нем меняет цвет: из зеленой стала белой, с золотыми цветами, а цветы покрылись лепестками пламени. Советник сказал:
    - Яшмовый меч дан для того, чтобы рубить головы преступникам, - а не для войны. И я, властью, данной мне богами, говорю, что тот, кто поднимает этот меч на Страну Великого Света, и меч сломает, и сам погибнет.
    Тут по знаку короля советника схватили за руки и швырнули на землю.
    - Что ж, - сказал король, занося золотой меч. - Мне давно говорили, что ты предатель, - я не слушал умных людей. Ты плохой советник - посмотрим, лучший ли ты колдун.
    Тут отовсюду закричали, потому что многие увидели, что советник отвел глаза королю: вместо Арфарры стражники держат глиняную куклу, а советник стоит рядом и смеется. А король ударил по глиняной кукле, и она развалилась надвое. Некоторые, однако, рассказывали, что король действительно ударил чародея, но едва меч коснулся его, как стал таять и рассыпаться.
    Несомненно, однако, то, что люди короля стали биться друг с другом и с людьми из храма, поднялась всеобщая свалка, и куда исчез советник Арфарра - никто не видел.

***

    Марбод Кукушонок стоял растерянный и полуживой от боли - он не знал, на чьей стороне драться.
    - Что вы мне говорили, - сказал он Даттаму, - будто Арфарра-советник - смертельный враг экзарха Варнарайна?
    - Ну да, - ответил Даттам, - враг экзарха... Но - друг государыни Касии. Через полгода в стране Великого Света начнется война между экзархом и государыней, - вам, кстати, представится прекрасный случай драться против Арфарры.
    Кукушонок хлестнул коня и ускакал, не держась руками за поводья.

***

    А Даттам поехал в храм, очень задумчивый, потому что солгал Кукушонку. Даттам вспоминал большие жемчужные глаза Харсомы в тот миг, когда тот, усмехаясь, сказал: "Слишком много вы просите у меня, станут говорить, что меня можно оскорблять безнаказанно". И Даттам отдал за жизнь Арфарры доходы с верхнелосских гончарен. Стало быть, меня провели, - думал Даттам. Стало быть, ссора Арфарры и Харсомы была разыграна, и Харсома послал в соседнюю страну человека, в преданности которого был уверен. И зря был уверен, потому что советник навел бы порядок в королевстве, не разинь король рот слишком широко. И получилось бы, что Даттам сам сосватал своих ленников империи, чего бы он никогда добровольно не сделал, - а советник Арфарра позаботился, чтобы в дружбе с империей были заинтересованы те, кто не любил Даттама.
    Даттам подумал, что ему делать, и решил, что самое лучшее сохранять - как это самое слово называется? - сохранять верность экзарху Харсоме..

***

    Каждый умный человек действует, по счастью, опираясь на опыт прошлого. Король полагал, что усобица прекратится с объявлением войны, и если бы речь шла о грызне знати, был бы, несомненно, прав. В своих шансах завоевать империю он не сомневался, ибо знал: чем дальше от королевства - тем менее воинственны люди. А что до колдовства - как человек суеверный и умный, король верил в колдовство только тогда, когда верить было выгодно.
    Да и в конце концов Арфарра-советник не мог быть хуже чародеев империи!
    И поэтому, хотя Арфарра-советник сам замотал королю руки золотым листом, и велел внимательно следить, чтоб ничто, кроме благородного металла и камня не прикасалось к рукояти, король правильно понял, что золото - металл неба, и что меч послан богами. И только когда клинок ни с того, ни с сего завяз в глиняном чучеле и стал оплывать, так что осталась одна золотая рукоять, король понял, что не надо было, вопреки легендам, рубить колдуна мечом колдуна, а надо было - самым обыкновенным.
    Советник сгинул, но морок, напущенный им, многое испортил.
    Многие сеньоры, в самом деле, сняли подписи под прошением. После полудня, однако, явилась депутация горожан. Они, видите ли, посовещались и заявили, что война будет разорительна для них, потому что всякая война начинается с налогов. Король даже изумился, потому что в его представлении всякая война велась ради выгоды.
    Горожане поэтому соглашались с Кукушонком касательно выборного совета, и король сразу понял, что никаких военных налогов этот совет не утвердит. Никогда бы города не решились быть такими смелыми, если б не меч Кукушонка!
    Правда, сам-то Кукушонок, долго, говорят, не сможет держать меча в руках.
    После этого явились люди из города Дитты, где графа недавно утопили в бочке с вином, и сказали, что решили в случае войны быть на стороне империи.
    Более же всех поразила короля сестра.
    Король велел ей отослать обратно свадебные подарки экзарха и портрет.
    Девушка пришла к нему в слезах и сказала:
    - Ты отказываешь экзарху. Он, однако, будет воевать за просватанную невесту, и еще не было такой песни, чтоб война несправедливо отвергнутого жениха не была удачной.
    Король изумился: и тут колдовство Арфарры! Подумал и сказал:
    - А знаешь ли ты, что Марбод Кукушонок затеял все вчерашнее дело, чтобы стать вторым человеком после меня в королевстве, и получить твою руку, а может, и трон. Стало быть, это тоже война жениха...
    Айлиль заплакала и сказала:
    - Может, так оно и было вначале, а теперь он женился на горожанке, и в городе поют непристойные песенки о браке Неба и Земли, чтоб отвести беду от этой свадьбы.
    И только после всего явился Даттам, хитрый и осторожный, и заявил, что храм - ленник империи, а не короля. А треть земель королевства, и, естественно, столько же рыцарей - у храма.
    Блеснул золотыми глазами:
    - Вам не победить империи... Вы, я знаю, внимательно расспрашивали о чудесах в Голубых Горах три недели назад. То же будет и с вашими воинами в стране Великого Света.
    Король рассердился, что его войска сравнивают с нищими бунтовщиками, и сказал:
    - Это несправедливо! Люди империи мягки и изнежены!
    Даттам засмеялся:
    - Лучше на несправедливых условиях прийти к согласию, чем погибнуть.

***

    Король хотел разорить покои советника и явился туда сам. Заплакал и не велел ничего трогать. Зашел вечером в розовый кабинет: покой и порядок, только укоризненно глядели глаза зверей и переплеты книг. На низком столике стояли фигурки купцов и мышей. Мыши были яшмовые, мертвые, никуда не бегали. Порядок фигурок был противоположный принятому, и у Золотого Дерева треснул сучок. Круглый хрустальный шар не отражал ни прошлого, ни будущего. Король велел всем уйти, глядел в шар, глядел - но заклинаний не знал.
    Вдруг шар стал мутнеть, зазвенел. Король обернулся: за ним, у стены стоял Арфарра-советник. Король сначала решил, что это дух-двойник, потом разглядел тень на полу и сказал:
    - Как вы осмелились сюда явиться!
    Советник глядел на короля своими золотыми глазами:
    - Вы сами выбрали свою судьбу. Вы не захотели процветания своего народа. Есть, однако, множество причин, по которым вам не суждено стать государем Великого Света.
    - Вроде недавних чудес в Голубых Горах? - горько спросил король.
    Арфарра-советник помолчал и ответил:
    - Главная причина та, что вы худший государь, чем экзарх Харсома.
    Советник снова помолчал и продолжал:
    - Первые короли из рода Ятунов правили Варнарайном как вассалы государя. Собственно, король - была такая же должность, как граф или викарий. Но пользовались они много большей властью, неужели даже вы.
    Рыцари повиновались господину, а горожане - представителю империи. Вы проиграли войну, не начав ее. Пусть это будет справедливая война, - вы можете сохранить свое королевство, признав себя вассалом экзарха Варнарайна, и женитьба вашей сестры будет порукой этого союза.
    Король сощурился и сказал:
    - Никогда!
    - У вас есть выбор. Или ваша власть будет крепче прежней, но вы признаете себя ленником империи. Или вы сохраните титул, а править будет выборный совет от городов и местечек, как хочется калеке с обожженными руками...
    Король сказал:
    - А если я предпочту последнее?
    - Тогда, - ответил Арфарра, - небо покарает и этот замок, и этот город, как оно покарало бунтовщиков в Голубых Горах, и все, что я строил в течение года, я заставляю исчезнуть в один миг.
    - А если первое? - спросил король. - Куда вы денете Марбода Кукушонка? Убьете?
    - Ни в коем случае, - ответил Арфарра. - Мертвый герой - это еще хуже, чем мертвый колдун.

***

    Наутро, когда народ вновь собрался у Белой Горы, король покаялся, признал себя вассалом государя Великого Света и принял королевство в лен обратно. Заросла трещина, разделившая мир и прошедшая через сердце Золотого Государя.
    Об Арфарре-советнике, однако, не было на клятвах и жертвоприношениях ни слуху ни духу, и друга его, Клайда Ванвейлена, тоже не было.

***

    На столе перед Неревеном лежали бумаги, писанные Клайдом Ванвейленом, и послушник, склонив голову, делал еще одну, таким же почерком. Неревен кончил, Арфарра взял бумагу, посыпал песочком, оттиснул личную печать Ванвейлена, и отдал вместе с нефритовым кольцом начальнику тайной стражи Хаммару Кобчику. Тот взял письмо и спросил:
    - А если он не придет?
    Арфарра-советник усмехнулся и ответил:
    - В прошлый раз он был довольно глуп, чтобы взяться за меч, и довольно умен, чтобы выпустить меч раньше, чем кислота разъест кости. В этот раз он будет достаточно глуп, чтобы прийти, и достаточно умен, чтобы взять с собой товарища.
    Хаммар Кобчик еще раз покачал головой. Дело в том, что он был кровником Марбода Белого Кречета, и поэтому затея Арфарры ему была не очень по душе. Но Арфарра решил так, что Кобчик боится ответственности, если что-то не выйдет, и сказал:
    - Хорошо. Тогда возьмите с собой Неревена, и в случае неожиданности считайте, что его решение - мое решение.
    Хаммар Кобчик нахмурился, но кивнул.
    Арфарра еще раз оглядел своего послушника, потом вдруг спросил:
    - Однако, что это за история с нарушенным обетом?
    - Каким обетом? - тревожно спросил Неревен.
    - Ты ведь вышивал покров Парчовому Бужве, а отдал его за жемчужное ожерелье королевской сестре. - Арфарра усмехнулся и добавил:
    - Я, конечно, не скажу, что это Бужва рассердился, а только она его в тот же вечер изорвала в старом саду. Обрывки, говорят, до сих пор по воде плавают.
    Неревен опустил глаза и покраснел по самые ушки.
    - Ладно, - усмехнулся советник. Я не Парчовый Бужва. Беги.
    Советник долго глядел в раздвижную дверь, закрывшуюся за Неревеном, потом вдруг подошел и быстро распахнул ее. Никого. Советник вернулся, сел в кресло и сказал Хаммару Кобчику:
    - Побежал за покровом.
    - Зачем? - изумился Хаммар Кобчик.
    - Затем, что он его не дарил, - сказал советник.
    Помолчал и добавил:
    - Мой послушник - шпион экзарха Харсомы. Это, впрочем, было ясно с самого начала.
    Хаммар Кобчик изумился:
    - И вы все равно преданы экзарху?
    Арфарра поднял голову и сказал ровным голосом:
    - Истинный государь действует, внимая мнению народа и зная все обстоятельства дела... Как же знать мнение народа без шпионов и жалобщиков?
    Арфарра помолчал и добавил:
    - Я, однако, лично хочу передать эту вышивку экзарху, чтобы не создавать недоверия между нами.
    Хаммар подумал и все понял:
    - Даже если вы прочтете в этой вышивке вещи неблагоприятные?
    Арфарра усмехнулся и сказал:
    - Я ничего не смогу прочесть в этой вышивке. И никто не сможет, кроме секретаря экзарха. И экзарх это знает.
    Арфарра подошел к зеркалу, вделанному в стену храмового подземелья, стал вглядываться. Ничего, однако, кроме собственного лица, не увидел; опять кровь на лбу, мешки под глазами, глаза из золотых стали чуть красноватыми.
    Арфарра обернулся и сказал:
    - Неревена, однако, убьете у Золотой Горы. За этим я его и посылаю с вами. Идите.
    Хаммар Кобчик ушел, Арфарра неслышно повернул зеркало, прошел темными храмовыми коридорами, раскрыл тяжелую дверь. За дверью, на золотом алтарном покрове, разостланном прямо на полу, лежал Клайд Ванвейлен, дышал редко и тяжело. Советник потрогал его лоб, холодный, бледный и очень потный.
    Советник подумал, что, не считая Даттама в молодости, человека более близкого у него не было и, вероятно, не будет. Что же до экзарха Харсомы, то Харсома - не человек. Бог. Бог воскресающий и умирающий, по имени государство.

***

    Когда Хаммар Кобчик ушел, из смежной комнаты, другой, чем та, в которую он вышел поначалу, показался Неревен, лег на пол и заплакал горько и страшно. Он слышал все. Неревен ждал, пока Арфарра вернется. Но советник не возвращался, и Неревен не знал, куда и как он ушел. Неревен заметался, схватил было бумагу и тушечницу, разбил ее второпях. Это показалось ему плохим предзнаменованием, он бросил бумагу и побежал вон из храма.

***

    После того, как король в один день объявил войну стране Великого Света, а на другой день признал себя ее вассалом, после речей Марбода Белого Кречета и чудес в лощине у людей, присутствующих на Весеннем Совете, звенело в ушах и прыгало в глазах, - а это, надо сказать, состояние опасное.
    У Ламасских горожан тоже звенело и прыгало.
    Заявив королю, что они не собираются воевать, а собираются лучше стать на сторону Марбода Белого Кречета, граждане Ламассы собственно, никак не думали, что король бросит войну, а думали добиться торговых уступок. И, увидев, что их заявление имело такой успех, они очень огорчились, с одной стороны, а с другой - очень обрадовались своей силе.
    Надо сказать, что, хотя слухи об экзархе Варнарайна ходили везде замечательные, о самой империи замечательные слухи разносила только чернь.
    А граждане уважаемые на мнение черни не полагались. И теперь в ратуше, посовещавшись, решили, что Ламасса - город вольный. И, конечно, король вправе давать вассальные клятвы кому угодно, а граждане Ламассы и при короле-вассале вправе требовать выборного совета.
    Теперь чернь повсюду разносила пророчество, - откуда оно взялось, бог весть - что божий суд свершится над городом, если тот вздумает противиться империи. Граждане Ламассы, были, однако, люди рассудительные. Божий суд, испытания огнем и водой и прочие чудеса давно были запрещены в городском суде и происходили только в судах королевских и поместных. С чего бы божьему суду свершиться над городом? Граждане Ламассы за чудесными мечами не гонялись, а ковали и продавали лишь обычные.
    Впрочем, люди состоятельные пригласили колдунов, колдуны облили бычьей кровью каждый уголок в каждом частном доме, и домохозяева окончательно успокоились.
    После этого городская депутация явилась в замок Белых Кречетов, и застала там множество рыцарей и уважаемых людей из других городов.
    Народу было так много, что сначала сели за столы в серединной зале, потом вышли на поле, где играют в мяч, а потом стали ставить столы за стенами.
    Горожане и рыцари не очень задирались, потому что сходились в почитании хозяина, - а хозяином сегодня был, бесспорно, Марбод Белый Кречет, а не его старший брат.
    Кроме того, была еще и хозяйка. На женщине была атласная юбка-колокольчик, затканная цветами и травами, атласная же кофта с распашными рукавами, отороченными куньим мехом, и накидка с перьями кречета.
    Горожане шептались, что, хотя горожанку взяли в дом второй женой, она принимает гостей, как - первая. А рыцари видели, как она и Марбод Белый Кречет смотрят друг на друга, и говорили, что тем, кто так смотрит друг на друга, все позволено.
    Солнце уже перевалило за полдень, и было много съедено и сказано много дельных слов, когда монашек-ятун принес Марбоду записку и нефритовое кольцо. Кольцо было то самое, что Марбод дал на прощание Клайду Ванвейлену. Женщина взяла записку, спрятала в рукав и дала монашку серебряную монетку, но тот отказался, - подставил котелок, получил половник каши и ушел.
    Через некоторое время ушел от гостей и Марбод Белый Кречет: все вздохнули, вспомнив его руки. Позвали гадателей, и вышло следующее: что в роду такой случай уже был. Ранут Белый Кречет был отличным воином, а лишившись руки и глаза, стал прорицателем. Так что теперь Марбоду боги послали знамение, что не руками ему надлежит драться.
    В горнице, меж тем, Марбод Кукушонок читал письмо Ванвейлена.
    Советник писал, что понял: позавчерашний разговор не окончен. Он хотел бы его продолжить сегодня, в час второго прилива, у речной часовни, у Золотой Горы. В конце была приписка: как вам это ни тяжело, прошу вас быть одному. Зная, что вы безоружны, я тоже буду без меча.
    Письмо пошло по кругу.
    Большинство товарищей Марбода считало, что ехать можно.
    Шодом Опоссум, человек рассудительный, сказал:
    - Не такой человек Клайд Ванвейлен, чтобы убить безоружного и потерять лицо.
    А Белый Эльсил, сидя у ног Кукушонка, возразил:
    - Золотая Гора стала скверным местом. Помните, король ходил в гости к Золотому Государю? Туда скакали, а обратных следов не было: вернулись во дворец через зеркало.
    Марбод сидел, положив перед собой забинтованные руки, глядел на кольцо и думал: можно ли так - поменяться с противником кольцами, а потом сжечь ему руки? А ведь знал, знал - так и ел руки глазами... Но и не идти невозможно: все может перемениться от такой встречи.
    Марбод сказал:
    - Мы поедем вместе с Эльсилом. Что он, что я, - один человек. - Засмеялся и добавил:
    - А то я один свалюсь с лошади и не влезу обратно.

***

    Золотая Гора была примерно на четверть пути между королевским замком и храмом Золотого Государя, ехать до нее было часа три, и люди Марбода удивились, что он стал собираться сразу же. Марбод отвечал, что он хочет быть у горы много раньше.
    Марбод и Эльсил оделись неброско, но хорошо, руки Марбод спрятал под широким жемчужно-зеленым плащом.
    Доехали до развилки к королевскому замку - Марбод повернул серого в яблоках коня. Эльсил удивился про себя. В лощинке, близ храма Виноградного Лу, спешились. Марбод велел привязать коней. Марбод понимал, что в замок ему сейчас не пробраться, даже если б руки были целы, однако Эльсил кое-как его переволок через разрушенные стены в бывший сад, к озеру, где Марбод последний раз виделся с Айлиль.
    - Тихо! - вдруг сказал Марбод, выглянув из пышных рододендронов. По берегу озерца прыгала фигурка: Неревен!
    Послушник очистил длинный прут, вынул из-за пояса крючок и волос, приладил их к пруту и стал закидывать. Было ясно, чего он хотел: зацепившись за лист водяного ореха, на воде покачивался кусочек шитого покрова. Марбод сначала подумал, что маленький колдун не умеет плавать, потом решил, что тот боится лезть в воду Серединного Океана, хотя бы и бывшего. Марбод подивился силе колдовства: мальчишка ловил свой путы, хотя бы и разорванные, и не думал, что здесь, у замка, его могли застать люди короля.
    Наконец маленький колдун выловил большую часть клочков, разложил их на траве, видимо, в правильном порядке, сел рядом и заплакал. Вышивка была грязна, облеплена тиной, в фигурке мальчишки было что-то до того жалкое, что Марбод вспомнил, как хорош тот поет.
    Неревен собрал клочки и пошел. Когда он проходил мимо кустов, Марбод кивнул головой: Эльсил прыгнул мальчишке на плечи, зажал рот, обмотал плащом и поволок.
    Марбод и Эльсил принесли послушника в храм Виноградного Лу. Эльсил обыскал его, вытащил объеденную вышивку, небольшой кинжал, а из рукава черепаховую трубку. Эльсил глянул в трубку и дал посмотреть Марбоду. В трубке сидел такой же морок, как в подземных храмах Ятуна: то, что вдали, казалось тем, что вблизи. Эльсил снял с послушника пояс и связал ему руки за спиной, голову положил себе на колени, а под подбородок подставил обнаженный кинжал. Неревен лежал, не бился и не кричал, только дышал, как ящерка. "Вот и славный способ спросить, - подумал Марбод, - с ведома или без ведома Арфарры явится к Золотой Горе советник Ванвейлен".
    Кукушонок подтолкнул носком сапога вышивку, спрятал руки под плащ и сказал:
    - Мой первый вопрос будет самый неважный: "Как расколдовать Айлиль?"
    Неревен молчал.
    - Ну? - сказал Кукушонок, пошевелил его носком сапога и нагнулся.
    Глаза мальчишки были от ужаса такие большие, что можно было в них утонуть.
    А Неревен поглядел на Марбода и вдруг подумал: "Ты меня бросил, Парчовый Бужва, в этой стране. И когда мы вернемся в Варнарайн, может статься, учитель попросит у экзарха мою голову, и тот скажет: "Бери." И поскольку в тот раз я спасся от Марбода не тобой, а чужеземцем, то и в этот раз я спасусь не тобой, а чужеземцем".
    Неревен вздохнул, закрыл глаза, открыл опять и сказал:
    - Это судьба. Я вам все расскажу, только вы меня не убивайте, потому что без меня вам не будет удачи.
    Эльсил открыл было рот, но Марбод страшно глянул на него и сказал:
    - Клянусь божьим зобом, - не убью, если без тебя нам не будет удачи.
    - Это, - сказал Неревен про вышивку, - не колдовство. Это донесение для экзарха Варнарайна об учителе. Понимаете, от Арфарры все равно ничего не спрятать, лучше на виду держать. Это же не просто вышивка, а запретное письмо.
    - Разве, - удивился Марбод, - советник не знает запретного письма?
    - Знает, но оно надлежащим образом перепутано, и, кроме того, у нас в деревне особый тайный язык. Так что даже если распутать знаки, это будет все равно как прочесть по слогам надпись на незнакомом языке. А у господина экзарха секретарь из нашей деревни.
    Марбод из всего этого понял главное:
    - Стало быть, господин Даттам прав, и Арфарра-советник и экзарх Варнарайна - враги, какие бы слухи сегодня ни ходили?
    - Нет, - ответил Неревен, это экзарх Варнарайна послал сюда советника.
    - А тебе велел шпионить? - спросил изумленно Марбод. - За другом?
    - Да.
    - И брат твой всегда говорил, что он шпион, - заметил Белый Эльсил.
    А Марбод прибавил:
    - Эти люди империи... А если бы Арфарра узнал, что его друг приставил к нему шпиона?!
    Неревен опустил глаза и нерешительно сказал:
    - Почему Арфарра-советник должен обижаться? Что плохого, если государю известны мысли и настроения народа? Это здесь его испортили...
    И заплакал.
    Марбод тихо выругался.
    - Так, - сказал он. - Но господин Даттам не знал, что Арфарра-советник - по-прежнему друг Харсомы?
    - Думаю, - сказал Неревен, - что до вчерашнего дня он ничего такого не думал, и боялся, что Арфарра хочет воевать с империей, и поэтому выполнял обещание, данное экзарху: набирать ему вассалов, вот как вас, господин Эльсил. А иначе он бы этого обещания не выполнял... Но думаю, что вчера он все сразу понял, а вам, господин Марбод, попросту соврал.
    Тут Неревен пискнул, потому что рука у Эльсила вздрогнула, и кинжал чуть оцарапал послушнику подбородок. Эльсил убрал руку с кинжалом, а Марбод сказал:
    - Поздравляю тебя, друг, с таким господином. Славные у него понятия о чести.
    Подбил ногами кучку сухих листьев, сел, облокотился на каменную бровку и продолжал:
    - Ну и что же ты писал тут в донесении об Арфарре?
    Неревен улыбнулся одними губами и сказал:
    - Больше всего я писал о Клайде Ванвейлене и его товарищах, потому что это неизмеримо важнее.
    - Что же ты писал?
    - Понимаете, - сказал Неревен, - как-то так повелось, что в Небесном Городе - слава и ученость, а чем дальше от империи, тем темнее люди.
    Арфарра-советник сразу решил, что этот корабль из очень темных мест, тем более что эти люди все время хвалили свое народовластие, а народовластие бывает только в маленьких городах.
    Только есть тут несколько обстоятельств: например, варварам все время нравится империя, а эти, как слышали про то, что от воли императора распускаются цветы, - смеялись. Или: было с ними связано много колдовства, а они себя колдунами никогда не любили называть.
    А в мире, понимаете ли, есть два вида колдовства.
    Одно знали с древности. Порчу наслать, глаза отвести, покойника позвать. И тут человек должен обязательно объявить себя колдуном, прежде чем наслать порчу, иначе не подействует.
    Есть, однако, колдовство недавнее, и у него другие законы. Вот у вас в руках, господин Эльсил, Шакуников глаз.
    Тут Эльсил, нахмурившись, стал опять крутить черепаховую трубку.
    - А вот, - продолжал Неревен, - у Арфарры-советника есть хрустальный шар - магическое зеркало. С одной стороны, магическое зеркало сильнее потому, что в него можно увидеть и прошлое, и будущее, и то, что на другом конце мира. А Шакуников глаз только немного приближает предметы. Однако, в магическом зеркале - когда увидишь, а когда и не увидишь, и увидит не всякий, а увидев, еще надо отличить морок от правды. А Шакуников глаз, когда ни погляди, морока не показывает.
    Дальше: если магическое зеркало разбить на тысячу осколков, каждый сохранит свойства целого. А если разбить Шакуников глаз - части утратят свойства целого. Если в магическое зеркало смотреть не в том месте и не в то время, то ничего не будет. А свойства Шакуникова глаза не зависят от места и времени.
    - Да к чему ты это? - досадливо спросил, Марбод.
    - Я к тому, - продолжал Неревен, что магия второго рода - слабее, но безотказней.
    - Так, - сказал Марбод, - мои руки - это магия второго рода?
    - Да, - ответил Неревен.
    - А чудеса, которые Даттам устроил в Голубых Горах - тоже магия второго рода?
    - Да.
    - То есть, если воевать против страны Великого Света, то это не то, чтобы повесить амулет на шею и полить поле боя бычьей кровью - и весь морок кончится?
    - Да.
    - А в замке герцога Нахии, - спросил Марбод, вспоминая виденную жуткую картину, - тоже?
    - Да.
    - То-то они были такие синие и вывороченные... А когда у меня вот на этом самом месте от удара Бредшо развалился меч?
    Неревен вздохнул.
    - Вот тут-то, - сказал он, - и начинается самое неприятное. Храм считает, что магией второго рода, кроме него, никто не владеет, и пока он хранит ее тайны - он всесилен. Притом у храма нет такой возможности, чтоб располосовать меч. Удивительные фокусы, однако, можно проделывать со светом, морочить головы зеркалами, или поджечь линзой сухой трут. Так что очень может быть, что через несколько лет можно будет 
располосовать меч лучом света, как я это видел, и вы это видели в этом самом месте. И вот я подумал, - продолжал Неревен, - а что, если эти люди, Клайд Ванвейлен и остальные, тоже владеют магией второго рода? И когда я это подумал, многое встало на свои места. Потому что я не раз видел, что эти люди узнают то, что не могли еще узнать, и видят то, что не должны были бы видеть. А между тем души их совершенно глухи к магии первого рода, и мертвые для них не живут, и небо им кажется черным, и душа у них пустая, вот как у Даттама.
    - Клянусь божьим зобом! - сказал Белый Эльсил, - мальчишка прав!
    Когда мы гнались за этим Бредшо, - как он узнал о том, что мы гонимся за ним? И потом - он разлил за собой горный ручей. А еще потом - мы оставили его одного, связанного. Сделался гром, как в Голубых Горах, башня расселась. Мы думали, что его щекотунчики унесли и сохранили, а теперь я думаю, что он сам, без щекотунчиков, управился.
    Марбод вспомнил, как два месяца назад, в далеком Золотом Улье на берег выбежал медведь, и тогда незнакомый еще Ванвейлен показал на него каким-то железным сучком - и мишку закрутило и разорвало...
    - Тогда, однако, получается, что магия чужеземцев будет посильнее магии империи?
    Неревен кивнул.
    - А мои руки, - медленно спросил Марбод, - это чья магия, Арфарры или Ванвейлена?
    - В том-то и дело, - сказал Неревен. Это выдумка Арфарры. Ванвейлен делал, что ему велят, и никто ему ничего не объяснял. А Ванвейлен однажды напился, и, наверно, это его сильно мучило, потому что он стал хохотать и говорить: "Зачем советнику голова Кукушонка, у таких, как он, не голова опасна, а руки и меч в руках..." Стало быть, догадался!
    - И я подумал, - сказал Неревен, - что Ванвейлен сильнее учителя в магии второго рода и слабей учителя в магии первого рода. И что учитель совсем заколдовал его душу, потому что совсем недавно он, чтоб вас спасти, рассказал о том, что происходило на его корабле в его отсутствие. А если честно - этот-то рассказ его и погубил, потому что он все очень точно описал.
    А хотя это часто бывает, что преступления разгадываются на небесах, небеса всегда ниспосылают эту разгадку в виде первичных символов, а не вторичных толкований и фактов.
    И вот понимаете, - сказал Неревен, - я не мог объяснить Арфарре-советнику про чужеземцев, не признавшись, что я шпионил и за ним.
    А с другой стороны, я понимал, что эти люди идут в империю как лазутчики, и написал про них все, что знал.
    Марбод подумал о том, что он бы сделал в первую очередь, и спросил:
    - А на корабль ихний ты не лазил?
    Неревен усмехнулся.
    - Понимаете, господин Марбод... Если бы вы, например, залезли в храмовые мастерские, вы бы там мало поняли, много испортили и почти наверняка убились бы... Нет уж! - если их допрашивать в империи, то поймешь больше, чем если обыскивать их корабль в Ламассе... И я думаю, что мне было бы так же не уйти от этого дракона на их корабле, как вам бы не уйти от ядовитого газа в наших кувшинах...
    - Так, - сказал Марбод. - И что же советник Ванвейлен делает сейчас?
    Неревен неожиданно засмеялся.
    - Вот за этим я вам все и рассказываю. Потому что позавчера, после того, как вы зачитали прошение, господа советники поругались. И Ванвейлен сказал, что правда на вашей стороне, и что у него дома строй такой же, как вы предлагаете. А больше он ничего не успел сказать.
    - Он мне написал, - удивился Марбод.
    - Это не он вам писал. Взяли бумаги, подделали почерк и приложили кольцо.
    - А кто меня ждет у Золотой Горы?
    - Советник Ванвейлен - только мертвый. Арфарра сказал: "Кукушонок пойдет на встречу, однако возьмет с собой товарища. И после этой встречи Кукушонок и его товарищ будут живы, а безоружный человек - мертв. А человек сам написал, что придет один и без оружия, и когда-то спас Кукушонку жизнь, и читал прошение, во всем противоположное вашему.
    Неревен помолчал и добавил:
    - А еще там найдут мертвым - меня, потому что советник Арфарра сильно рассердился на меня за соглядатайство. И когда я это услышал, я решил пойти и рассказать ему про Ванвейлена, чтобы он если не меня простил, то хотя бы его допросил. А Арфарры не было, и я пошел, как он велел, ловить вышивку.
    - Итак, - еще раз спросил Марбод, - что же случится у Золотой Горы?
    - В Золотой Горе, - ответил Неревен, - есть ход. Этим ходом еще Золотой Государь ходил из города на гору молиться богам. Хаммар Кобчик со слугой приведут через ход Ванвейлена, в таком деле не нужно много свидетелей, и я был бы с ними, а как теперь, - не знаю. У Золотой Горы есть глаза - станут через них смотреть. От Храма проедет человек в плаще советника, тот, что уехал туда позавчера, оставит лошадь и уйдет в скалу.
    Вы приедете к часовне, не дождетесь Ванвейлена и уедете. А надо сказать, что в это время на поле возле часовни пойдет процессия из деревни, а это государев лес и государевы егеря. Они вас встретят по дороге, а потом найдут мертвого, теплого, по обстоятельствам, и ваши следы, и лошадь. Ну, теперь, конечно, и меня...
    - Так! - сказал Кукушонок. - Однако, если через два часа Ванвейлен будет теплый, то сейчас он - еще живой.
    Неревен улыбнулся. Кукушонок на лету все схватывал!
    - Не совсем живой, - сказал Неревен, - так, сильно сонный. Это тоже магия второго рода, однако преходящая. Времени поэтому, - продолжал Неревен, - у нас нет, и подмоги тоже. И я вам предлагаю вот что: к речной часовне мы сейчас не пойдем, а пойдем наискосок к левому боку Золотой Горы. Там есть еще один ход в гору, в подземный храм Ятуна. Государев ход ведет через этот храм, другого хода нет. Я вас там научу, где спрятаться, потому что вы без меня и в храм не попадете, и в храме пропадете, и нас будет трое против них двоих.
    Неревен говорил быстро. Он понимал: если не все рассказать - Кукушонку не понадобится живой Ванвейлен. Если все рассказать - Кукушонок возьмет его с собой проводником. А потом, когда освободят Ванвейлена, - тот никогда не позволит убить Неревена. Он такой, - добрый, как зимородок.
    - Не трое против двоих, - горько сказал Неревену Эльсил, а один меч против двух мечей.
    - Да, ты хорошо придумал, - сказал Марбод. - Но я придумал еще лучше.
    Золотой Горы я, правда, не знаю, - а вот ятунов храм и без тебя найду.
    Стало быть, все правильно предсказала мне колдунья, что в родовом храме я найду солнечный меч... А вот времени у меня мало - это ты прав.
    Тут-то Неревен хотел закричать, да разве успеешь?
    У Эльсила с собой было два кинжала, и один он оставил в спине Неревена. Во-первых, чтобы зря ни на кого не думали, во-вторых, чтобы отвести беду от нарушенного слова. Ну и, конечно, кто вытащит кинжал, тот берет на себя месть, если найдутся охотники.
    Через час полезли в Золотую Гору. Эльсил видел, как трудно лезть Кукушонку, и подумал: "Хаммар Кобчик - кровный враг Марбода... Стало быть, он мне не позволит убить его, будет драться сам, с такими руками".
    И сказал вслух:
    - Вот я гляжу на Даттама и Арфарру, и сдается мне, что магия второго рода сильно портит человека. И если советник Ванвейлен в ней сильней, чем они, то как бы ты не раскаялся, связавшись с ним. То-то он третьего дня бранился, что мы смотрим на жизнь, как на поединок. В поединке, однако, спорят на равных, а если сыпать с воздуха голубые мечи...
    Марбод ответил:
    - Молчи! Я-то угадал с самого начала, что чужеземец может мне помочь.
    А он - не угадал.
    Усмехнулся и прибавил:
    - А Хаммара Кобчика постарайся застрелить первым. Потому что есть в мире вещи поважнее моей чести.

***

    В это самое время, в час, когда ставят вторую закваску для хлеба, через два часа после того, как Марбод Кукушонок и Белый Эльсил незаметно уехали из замка, в замок явился Даттам.
    Увидев, сколько вооруженных людей вокруг, Даттам сделался очень задумчив.
    Даттам, как и никто вокруг, не понимал, что происходит, однако, в отличие от многих, отдавал себе в этом отчет. Он знал, что историю нельзя предсказывать, и именно поэтому можно делать.
    Неожиданная прыть городских властей немало поразила его. Короли и прежде приглашали бюргеров в свой совет. Расходы на поездку приходилось оплачивать городу, представитель города вез королю подарки и привозил известие о новом налоге, и немудрено, что эта повинность была из самых ненавистных. А теперь граждане Ламассы торопились сказать, что от них представителей должно быть втрое больше, чем от прочих.
    Даттам посматривал на юго-восток, в сторону дамбы, и понимал, что холодная вода смоет весь их пыл, но, заодно, и доброе имя Арфарры.
    Даттам всю ночь разглядывал мысль Кукушонка, как привык разглядывать мысль, кипящую в пробирке: выйдет прибыль или не выйдет? "Я ведь хорошая повивальная бабка", - думал он.
    В конце концов Даттам решил, что выборные представители ничуть не хуже вассальных рыцарей. Стоить Даттаму они будут, конечно, дороже. Зато преимущество их в том, что свои, то есть оплаченные, решения, они будут навязывать стране не мечом, а словом, и что такой механизм контроля над законами если и не менее разорителен, чем казенная инспекция, то, во всяком случае, менее разрушителен, чем гражданская война.
    Основные сомнения, мучившие Даттама, заключались в том, что представители местечек будут стоить дешево, а вот представители городских цехов - очень дорого, много дороже государева чиновника, ибо чиновник хочет лишь кусок пирога, а представитель цеха метит на место того, кто печет пирог.
    Итак, Даттам приехал в замок, чтоб поговорить с Кукушонком. Вышел брат Кукушонка, Киссур Ятун, провел к себе и попросил подождать:
    - Марбод спит. Лекари чем-то его напоили, от рук.
    Даттам кивнул, спустился в залу и стал ходить меж гостей.
    Через полчаса он вновь предстал перед Киссуром Ятуном и сказал, холодно улыбаясь:
    - Есть, однако, обстоятельства, из-за которых я должен переговорить с вашим братом тотчас же.
    - Какие именно?
    - Такие, что я не бог, и когда я выбираю, кому выиграть, я не гадаю на черепахе.
    Тогда Киссур Ятун, рассудив, что Марбода уже не догнать, протянул Даттаму записку.
    Даттам прочитал ее, повертел, поднес к носу и долго нюхал. Его тонкое обоняние, обоняние жителя империи, химика и эстета, уловило, как ему показалось, характерный запах храмовых подземелий, - смесь старинных благовоний и химических реактивов. Даттам вспомнил о подземных ходах в Золотой Горе, усмехнулся и подумал: "Ну, ладно. Какой строй будет в этой стране, это мы еще посмотрим, но Арфарру-советника я из нее при всех случаях выкину."
    - Эту записку, - сказал Даттам, - советник Ванвейлен писал с разрешения советника Арфарры. И уверяю вас, что честь будущего наместника, или аравана, или еще какого чиновника будущей провинции Горный Варнарайн, Клайда Ванвейлена, не пострадает от того, каким способом он расправится с вашим братом.
    Не прошло и времени, потребного для того, чтоб сварить горшок каши, - Даттам, Киссур Ятун, Шодом Опоссум и еще десятеро вылетели из ворот замка, и кони их перепрыгивали прямо через столы, расставленные во дворе.

***

    Когда Марбод и Эльсил пришли в пещерный храм, Эльсил поначалу испугался. Морок! Высятся стены там, где их нет, цветут и опадают небесные своды, девушки танцуют с мечами на стенах.
    - Клянусь божьим зобом! - сказал Эльсил, показав на золотого юношу с золотым луком, нарисованного вверху. Это сам Ятун!
    - Не сам Ятун, - усмехнулся Марбод, - а его Свойство, или Атрибут.
    Сам Ятун, писали, безобразный и бесконечный, тела у него нет. Стало быть, и рук тоже нет, - злобно добавил Марбод. Он очень устал.
    Отыскали конец подземного хода, договорились, что делать. Эльсил встал в божьем саду за серебристым лопухом в сорок локтей, упер в основание лопуха лук, обмотанный лакированным пальмовым волокном, вынул из колчана две стрелы и наложил их на тетиву. Стрелы были рогатые, из белого тростника, с лебединым оперением, и два пера были окрашены в зеленый цвет храма, а остальные были белые, как и полагалось вассалу экзарха Харсомы.
    Потом Эльсил покачал головой, вышел из-за лопуха и промерил расстояние до входа на пальцах; зеркальный морок сильно мешал.
    Слева от входа, на приступке у белого столба, стоял идол. Марбод пихнул его и встал на его место. Идол свалился вниз, а рук у него было целых восемь.
    Прошло столько времени, сколько нужно, чтобы зажарить среднего гуся.
    Послышались шаги. В залу вошел Хаммар Кобчик, а за ним целых трое стражников вели советника Ванвейлена. Ванвейлен был несвязанный, однако квелый, как тритон зимой.
    Белый Эльсил спустил тетиву. Он метил одной стрелой в Хаммара Кобчика, а другой - в стражника. В стражника он попал точно, а Хаммару Кобчику только оцарапал руку, - морок мешал. Тут Марбод со своего приступка метнул в Хаммара дротик. Это был хороший бросок для человека, у которого руки были как два шелковых яйца, но Хаммар уже был настороже и успел повернуться на пятке, и дротик пролетел мимо.
    Тут Марбод прыгнул на Кобчика, потому что в глубине души он был рад, что Эльсил в него не попал, а Эльсил стал драться с обоими дружинниками.
    Те выпустили Ванвейлена, а советник сел на землю и начал спать.
    - Клянусь божьим зобом, - сказал Эльсил. - Вот опять мы деремся за чужеземца, а он сидит и спит, словно это его не касается.
    А Кобчик выхватил меч и ударил Марбода. И это был бы смертельный удар, если бы Эльсил не вскрикнул:
    - Смотри! Сбоку!
    Так у них было условлено, и Марбод не повернул головы, а Кобчик повернул, меч его поскользнулся в бронзовых шишках на щите Марбода. Марбод дернул щит: Кобчик напоролся на свой собственный клинок и упал.
    Однако он тут же вскочил, перехватил меч покрепче и сказал:
    - Как, однако, это мы не подумали, что Марбод Кукушонок знает здешние горы не хуже рудокопа! И сдается мне, что тебе самое время найти солнечный меч Ятуна, потому что больше тебе ничто не поможет!
    Тут Хаммар Кобчик размахнулся и ударил. Марбод отскочил, но удар снес у щита навершие и две шишки светлой бронзы, так что верх его стал гладким, как девичья щека, а так как щит был, против обыкновения, привязан к локтю Марбода, тот полетел на пол.
    Хаммар Кобчик наступил ему каблуком на забинтованную руку и сказал:
    - Это хорошо, Кукушонок, что мы встретились здесь, а не у Золотой Горы, потому что лучше, чтоб ты погиб от хорошего меча, чем от козней Арфарры-советника.
    А Марбод закусил губу, потому что руке было очень больно, и сказал:
    - Арфарра, однако, сильно облегчил твой труд.
    Тут Хаммар Кобчик осклабился и отвел руку для удара, и вдруг Марбод увидел, как меч разлетелся в его руках от цветного луча, а луч пошел дальше, разрезал панцирь, как ниткой режут бобовый сыр, и лак на пластинах пошел пузырями. Кобчик удивился и упал, а цветной луч ушел далеко за ним в каменный столб, и со столба посыпались каменные листья и ягоды.
    Марбод вскочил на ноги и увидел, что Эльсил и двое стражников лежат на камне, а третий стражник собирается бежать. Тут, однако, Клайд Ванвейлен опять поднял руку: цветной луч рассек стражника издали и еще сдул каменную чашу, как золу с обгоревшего пня.
    Марбод подошел к Эльсилу и увидел, что он лежит со стражником в обнимку, и меч стражника - в груди Эльсила, а меч Эльсила - в груди стражника.
    Другой стражник тоже был мертв. Марбод поглядел на рассеченную каменную чашу и вернулся к Хаммару Кобчику. Тот был еще жив, однако было ясно, что очень скоро он кончится как человек и снова начнется как Кобчик.
    За его спиной луч из рук Ванвейлена сильно порезал гранитный столб, но не перерубил, завяз в локте от поверхности.
    Марбод побоялся сделать Хаммару Кобчику дурное, добивая его такими руками, а Ванвейлена ему просить не хотелось: это, действительно, не поединок, а как курицу резать.
    Марбод подошел к Ванвейлену и сел рядом. Зрачки у чужеземца были страшно сужены, лицо бледное и потное. Марбод потрогал лицо губами - действительно, не совсем живой.
    Марбод похолодел: он понял, что вдвоем им из подземного храма не выбраться, потому что оружие в руках Ванвейлена все-таки завязло в каменной стене и гору не разрубит.
    Ванвейлен попробовал улыбнуться и сказал:
    - Это пройдет. Посидим и пойдем. Как вы, однако, меня нашли?
    Тогда Кукушонок стал пересказывать свой разговор с Неревеном.
    Ванвейлен слушал, свесив голову и плохо дыша.
    - Верно? - спросил, кончив, Марбод.
    - В целом - да, - ответил Ванвейлен. - А что вы сделали с Неревеном?
    - А что мы могли с ним сделать? - возмутился Марбод. - Он же как разбитое яйцо: и дома не оставишь и в дорогу не возьмешь.
    - Да, - сказал тихо Ванвейлен, - убить безоружного королевского советника - это, видите ли, крах политической карьеры, а убить безоружного мальчишку... Впрочем, ладно.
    Марбод снял кое-как с убитого стражника плащ, подоткнул его под Ванвейлена и помог тому сесть. Советник явно не мог еще идти, и руки-ноги у него были холодные. Кроме того, Хаммар Кобчик был еще жив, и Кукушонку хотелось посмотреть, как умрет его кровник.
    - Что же, - сказал Кукушонок, сев рядом с Ванвейленом, у каменного цветка, - можете вы устроить Арфарре потеху, как в Голубых Горах?
    - Прежде всего, - сказал Ванвейлен, - надо окружить и отбить дамбу.
    Она вся нашпигована динамитом.
    - Чем? - спросил Марбод.
    - Такой штукой, от которой взрываются даже скалы, как это было у Даттама в Голубых Горах. В случае чего, мы еще закидаем этим динамитом весь храм.
    - Не надо закидывать храм, - сказал Кукушонок. - Господин Даттам и так не знает, с какой стороны лепешка масляней. Он к нам перебежит быстрей, чем утка переплывает заводь.
    - Да. Вы правы, - сказал Ванвейлен. - Это очень важно, даже важней, чем выборный совет. Будет время - это мы будем ввозить в империю не меха и не шерсть, а готовую ткань... Еще, - сказал Ванвейлен, - надо догнать позавчерашний караван и вернуть моих товарищей. Нечего им ходить одним в империю. Если экзарх Харсома здесь умел свой дела устроить, он у себя под носом разберется, что к чему... Впрочем, нам скоро придется нанести ему вооруженный визит. Есть в империи одна штучка, я очень не хочу ее оставлять в любопытных лапах экзарха... Если она уже не пробыла в них слишком долго.
    Ванвейлен говорил все тише и тише, наконец, выдохся и замолк. Ему было холодно, одежда липла к потной коже. "Какой же дрянью меня опоили, - подумал он. - Видно, это не просто эфир". Вслух он сказал:
    - Да, кого-ток увяз - всей птичке пропасть. Вы, однако, не можете дать мне воды?
    Кукушонок поднялся, нашел на полу довольно большой черепок, принюхался к ближней луже: вода была зеленая и старая, но вполне пригодная для питья. Кое-как окунул черепок в лужу и стал поить Ванвейлена.
    - А мне? - сказал в углу Хаммар Кобчик.
    Кукушонок подумал, что тот скоро умрет, и нехорошо отказывать мертвецу в просьбе. Кукушонок наполнил черепок и отнес его Кобчику. Тот завозился, приподнимаясь, протянул руку.
    - Это, - сказал он слабо, - за ваш успех. Ваш и чужеземца!
    Однако не удержал черепок, выронил и разлил. Кукушонок отыскал другой черепок, но на этот раз встал на колени и нагнулся над умирающим. Тот напился.
    - Жалко, однако, - сказал Кобчик, - что во главе такого дела будет стоять мой кровник.
    Тут он вскинул руку с кинжалом и всадил его Кукушонку точно в сердце.
    Последнее, что заметил Кукушонок, падая, была страшная белая вспышка, - но тут уже трудно было решить, отчего она.

***

    Через час Даттам с товарищами вломился в подземный храм. Посмотрел и сказал:
    - Все - померли.
    Померли, однако, не все. Советник Ванвейлен был только без сознания и даже не оцарапан, а на кинжале в его руках не было ни капли крови. В остальном крови было много, рубка была большая, мечи напились вдоволь.
    Всего, однако, труднее было понять, кто и как убил Хаммара Кобчика, потому что его сначала смертельно ранили, а потом развалили страшным ударом от головы до бедра, меж тем как у Кукушонка меча не было, а Эльсил лежал далеко и умер раньше. Многие говорили, что, поскольку дело было в родовом храме Кречетов, Марбод взмолился перед смертью, бог исцелил ему руки и вложил в них пропавший Ятунов меч, который покойник столько искал.
    Даттам только кривился и считал, что Кобчика убил Эльсил. В чудеса он не верил, цветного луча в храме Виноградного Лу своими глазами не видел, и, кроме того, в отличие от маленького послушника Неревена, отлично знал, что нерассеивающийся пучок света сделать невозможно, потому что даже если он будет монохроматический, - как добиться одной фазы?

***

    Сайлас Бредшо мирно читал "Сиреневую повесть", один в большом доме, когда к нему явился человек от сыщика Доня.
    - Друг ваш, - сказал он, - лежит в королевском замке, в покоях Даттама. Жив, не ранен, но немножко нездоров. Собирайтесь!
    И вытряхнул из мешка крестьянский балахон. Сам он был в таком же.
    - Я скоро, - сказал Бредшо, имея в виду спуститься в подвал, проверить замки, связаться с товарищами.
    - Не скоро, а сейчас, - наставительно сказал сыщик и распахнул окно.
    - Эка, - сказал он, - кричат! И петухов теперь не нужно!
    Бредшо с сыщиком выскочили во двор, а толпа была уже у ворот. Сыщик пихнул Бредшо в дворовую кухню и сам вскочил за ним. Через минуту в кухню ворвалась толпа.
    - Экая, - сказал сыщик, - у хозяев отличная буза! А ну, ребята, выкатываем бочку.
    Бочку вынесли и не столько распили, сколько пролили. Люди уже облепили дом, как муравьи - гнилую смокву.
    - Куда! - Тихо сказал сыщик, заметив, что Бредшо норовит утечь за ворота. Не ходи поперек толпы, ходи с толпой!
    Через два часа, когда у дома уже занялась крыша, и можно было расходиться, Сайлас Бредшо застенчиво осведомился у окружающих:
    - А чего мы его собственно, жжем, братцы?
    Знали не все, и один человек, от которого пахло морем и водорослями, разъяснил:
    - Три часа назад королевский советник Ванвейлен и начальник тайной стражи Хаммар Кобчик заманили Белого Кречета в подземный храм и там, безрукого, убили. Бог, однако, на них разгневался: Хаммара Кобчика рассек на две половинки, а советника, говорят, поразил безумием.
    Кто-то заметил:
    - В этом деле, видать, и Арфарра-советник не без греха.
    На него цыкнули:
    - Не говори, чего не знаешь! - Кречета оттого и убили, что он был с Арфаррой-советником за народ.
    У курятника всем желающим раздавали битую птицу.
    - А живого куренка можно? - потупясь, осведомился сыщик.
    Получил живого куренка, сунул его под мышку и сказал:
    - Эх! Жалко, что не свинья! А ну, пошли отсюда!

***

    Когда Даттам со своими людьми и со спутниками нашел мертвецов, Киссур Ятун понял, что Даттам был прав, и что Ванвейлен заманил брата в ловушку и хотел убить Ванвейлена.
    Даттам, однако, узнал симптомы отравления эфиром, и сказал:
    - Погодите. Этот человек в таком состоянии, что вряд ли он мог за последние сутки кого-то убить... и во всем этом деле слишком много неясностей. Как Марбод и Эльсил попали сюда, в подземный храм? Мы - по пути, а они как?
    Даттам велел нести Ванвейлена в королевский замок, в свои покои: он опять перебрался в место, с его точки зрения, наиболее безопасное и наиболее близкое к центру событий. Спешно послал за Сайласом Бредшо.
    Положение еще больше запуталось, когда в храме Виноградного Лу нашли Неревена...
    Даттам ходил из угла в угол около постели Ванвейлена. Над постелью висел огромный ковер из голубых и розовых полос.
    Ванвейлен спал. Что-то он скажет?
    Даттам подошел к окну и отогнул занавеску.
    В замковый двор въезжал советник Арфарра. Перед конем стелили дорожку из цветных квадратов, пели мальчики, люди были расставлены в надлежащем порядке, как фигурки для "ста полей". На Арфарре был длинный бирюзовый плащ, затканный золотыми шестиугольниками и пчелами меж веток и листьев.
    Из-под плаща едва выглядывал зеленый монашеский паллий. На поясе у Арфарры висела круглая яшмовая печать. Такие плащи полагалось носить отправленным в провинцию чрезвычайным посланцам государя Великого Света.
    Даттам обернулся от окна и увидел, что глаза Ванвейлена открыты, хотя и безумны.
    Даттам поговорил с Ванвейленом полчаса, велел своим людям не пускать в покои даже муху, не только Арфарру, и спустился вниз.
    Церемония встречи только что закончилась. Даттам вдруг со злорадством сообразил, что никто не осмелился нарушать заведенного чина и сообщать дурные вести: и жертву боги не примут, и советник Арфарра обидится за традицию.
    Даттам подождал, пока советник распутает последний из церемониальных узлов, увлек его в сторону и сказал:
    - Если вам еще не сообщили: в храме Виноградного Лу лежит Неревен, и в спине у него - кинжал Белого Эльсила. Если хотите, можете вытащить.
    Далее: Неревен перед смертью рассказал Кукушонку все о вас, об экзархе, о засаде в Золотой Горе, и даже о том, что вы его тоже велели убить. Далее: советник Ванвейлен жив, а Хаммар Кобчик подох, и хотя Ванвейлен изрядно надышался эфира - Кукушонок его спас, потому что Кукушонку очень понравился рассказ Неревена о последнем разговоре между вами и Ванвейленом.
    Даттам развел руками и сказал:
    - Это, собственно, все.
    И это действительно было все, что Ванвейлен рассказал Даттаму.
    - Из этого следует, - продолжал Даттам, что вы через два дня вернетесь в империю, а вот дамба ваша останется на месте.
    И поскакал со двора.
    Даттам ехал Мертвым городом. Но Мертвый город был теперь ложным именем - весь застроен домиками и усадьбами, а в промежутках - палатки, землянки, котлы.
    Даттам ехал и думал, что хорошая повивальная бабка может принять роды и у мертвеца. Шодом Опоссум, Киссур Ятун - тоже вполне нормальные люди.
    В замке стоял стон и крик, и еще точили оружие. Киссур Ятун встретил Даттама с плачем, провел его к столам, составленным посреди двора. Мертвый Марбод Белый Кречет был по-прежнему дьявольски красив. Эльда-горожанка, овдовевшая второй раз за два месяца, сидела у окна в той же нарядной юбке, и никто не осмеливался велеть ей переодеться.
    - Она думает, что он еще оживет, - шепнул Киссур Ятун.
    - Я тоже так думаю, - сказал Даттам.
    - Вы были правы, - сказал Киссур Ятун, - удержав меня от того, чтобы убить Ванвейлена. Обвинитель Ойвен предложил прекрасную идею: судить убийц публично, его и Арфарру. Против империи надо бороться ее собственным оружием!
    Даттам внимательно оглядел Киссур Ятуна и сухо сказал:
    - Друг мой! Вас кто-то обманул. В империи не бывает публичных судов, - только публичные казни.
    - Ну все равно! Клайд Ванвейлен еще не очнулся?
    Даттам, однако, не расслышал последнего вопроса и спросил:
    - А где обвинитель Ойвен?
    Обвинитель Ойвен говорил в серединной зале, и Даттам долго и внимательно слушал его из-за колонны.
    Киссур Ятун стоял рядом и глядел, нет ли каких упущений в убранстве: челядь крепила красные траурные ленты к рукоятям мечей, развешанных по стенам, раскрывали окна, чтоб духи ходили свободно.
    - А что это, - спросил Даттам минут через двадцать - "делопроизводитель"?
    Киссур Ятун молчал озадаченно, потом сказал:
    - Ну, - писец, секретарь... Как это вы не знаете? Брат мой был прав, надо поделиться властью с горожанами, пусть действительно, помогают.
    Даттам послушал и спросил опять:
    - А что, говорят, ходили к Золотому Государю и тот напророчил городу гибель, если будет рыпаться. Обвинитель Ойвен не боится гнева богов?
    Киссур Ятун обиделся даже:
    - Если, - сказал он, - бог и разгневается, то из-за лиц более достойных, чем судейский крючок.
    Даттам страшно осклабился в полутьме и сказал:
    - Да. Я всегда думал: если за что кара божья и падет на эти места, - так это за вашу бесовскую гордость. И это будет ужасно смешно, если боги покарают вас за обвинителя Ойвена.

     Даттам попрощался с мертвецом и уехал, пообещав известить немедленно, если проснется Ванвейлен.
    Уже вечерело. По всему Мертвому городу зажигались костры, пели, варили ужин. Особенно много костров было в удобном старом русле. Даттам ехал, не торопясь и спокойно дыша.
    - Вы что-то выяснили? - спросил его монах-спутник, отец Адрамет.
    - Да, - рассмеялся Даттам, - я выяснил, что мне больше всего не нравится в замысле Кукушонка.

***

    Вечером во дворец явилась делегация граждан Ламассы. Возглавлял делегацию обвинитель Ойвен.
    Обвинитель Ойвен был, в целом, счастлив. Он был верным учеником Арфарры и всегда знал, что интересы богатых и бедных в городе противоположны. Теперь он, однако, обнаружил, что они могут быть объединены в благородном деле защиты независимости, и, что еще важнее, объединить эти интересы должен он, Ойвен.
    Он не мог простить ни советнику Арфарре, ни советнику Ванвейлену двух вещей: того, что это Ванвейлен, а не Ойвен выступал от городского сословия; и того, что советник Арфарра запретил ему иметь собственную охрану. Что приказ исходил от Арфарры, а не от Ванвейлена, - в этом гражданин обвинитель ни мгновения не сомневался.
    Теперь у Ойвена была собственная охрана. Он думал о том, что, если бы Даттам вздумал бить его по щекам сейчас - нашлось бы кому заступиться.
    Услышав о случившемся в Золотой Горе, Ойвен позвал к себе сыщика Доня и сказал тому, что, если хоть одна балка в городском доме советника через три часа будет цела - пусть Донь пеняет на себя. Услышал о разграблении дома и окончательно уверился, что Ванвейлен заманил Марбода Кукушонка в ловушку, потому что мнение народное не может ошибаться. Его, однако, чрезвычайно раздражала косность, с которой народ пытался отрицать участие Арфарры в этом деле.
    Итак, обвинитель Ойвен стоял перед Арфаррой-советником.
    Он заявил, что Марбод Кукушонок убит, но дело его живо. Что граждане Ламассы и свободные люди страны требуют суда над убийцами Белого Кречета.
    Что выборный совет при короле-вассале еще более необходим, чтобы сохранить древнюю автономию городов, и что до того, как соберется выборный совет, власть должна принадлежать комиссии по его избранию, составленной из рыцарей и граждан Ламассы, с ним, Ойвеном, в качестве делопроизводителя.
    Идея комиссии была личной идеей Ойвена, и он особенно гордился словом "делопроизводитель", потому что и в замке Кречетов, и в городской ратуше не нашлось охотников на должность с таким названием.
    Советник Арфарра слушал молча. На нем был тяжелый, бирюзовый с золотыми пчелами, плащ государева посланца. В руке он держал золотой гранат. Курильницы из золоченной бронзы за его спиной имели форму крыльев.
    Над его головой вставал огромный купол, расписанный с точным соблюдением традиции, Небесным Городом, Садом, Океаном и Свитком, и советнику Арфарре не нравилась эта роспись за ее противоречивость. Потому что, хотя в боге могут быть соединены самые противоречивые вещи, наши высказывания о боге не должны содержать противоречий.
    Обвинитель Ойвен и прочие делегаты стояли в строгих черных кафтанах и плащах с капюшонами. Капюшоны были, из уважения к хозяевам, откинуты, и лица цеховиков были взволнованные и красные. Арфарра усмехнулся и спросил:
    - Я слышал, что граждане Ламассы посылали сегодня в храм Золотого Государя и узнали, что трещина в его статуе, расколовшая мир и прошедшая через сердце каменного идола, срослась, но что она раскроется вновь, дабы поглотить всех, кто осмелится противиться небесной воле.
    Обвинитель Ойвен возразил, что ставит свободу выше гнева богов, и готов ему подвергнуться ради общего блага.
    Тогда Арфарра-советник попросил позволения говорить с ним наедине.
    Ойвен отказался наотрез.
    Тогда представитель империи Арфарра приказал удалиться всем, кроме городских делегатов, и в приемном зале, кроме него и обвинителя, остались только бургомистр, городской судья и шесть цеховых мастеров.
    Арфарра сказал:
    - Я знаю, обвинитель, вы ненавидите меня, а вы, остальные, боитесь моего влияния в городе. Ваша комиссия нужна вам лишь для того, чтобы избавиться от меня. Я предлагаю большее: вы можете отдать меня под суд за убийство Марбода Белого Кречета, но - от имени экзарха Варнарайна.
    Бургомистр и другие, люди благоразумные, посовещались и согласились.
    Обвинитель Ойвен стукнул по столу кулаком и вскричал:
    - Народу нужна свобода, а не суд над предателями народа!
    Обвинитель Ойвен обладал драгоценным качеством народного вождя: он не только увлекал людей, но и сам увлекался, и при этом действовал совершенно бескорыстно, если под бескорыстием разуметь забвение своих первоначальных интересов.
    Тогда Арфарра, в шитом плаще государева посланца, упал в ноги обвинителю Ойвену и закричал:
    - Смилуйтесь над городом! Верьте пророчествам! Вы обрекаете его на гибель!
    Обвинитель Ойвен запрокинул голову и расхохотался.
    Арфарра встал, взял из рук обвинителя городское прошение, разорвал его и бросил клочки на пол.
    - Я буду молиться, - сказал он, - чтоб Золотой Государь пощадил город. Молитесь и вы, чтобы утром мы все узнали, что выше - городская свобода или гнев Золотого Государя.

***

    Делегация вернулась в город, а советник Арфарра заперся в своих покоях. Впрочем, не один, а распоряжаясь. Подошел час третьего прилива, над городом взошла вторая луна, - советник велел оседлать коня и уехал один.
    Через час часовой из надвратной башни в замке Кречетов пришел к Киссуру Ятуну и сказал:
    - Господин, к замку едет человек в бирюзовом плаще с золотыми пчелами, и он совсем один.
    Киссур Ятун побледнел и сказал:
    - Непростому испытанию подвергает нашу честь Арфарра-советник, и он за это потом заплатит.
    Когда советник Арфарра въехал в раскрытые ворота замка, все там было, как три часа назад, только женщина уже переоделась. Погребальные столы во дворе заложили вязанками и засыпали всяким добром. Женщины несли свои украшения, мужчины - лучшие одежды, и многие отдавали последнее. Все говорили, что не помнят такого хорошего костра.
    Арфарра-советник спешился, и по знаку Киссура Ятуна у него взяли коня, хорошего коня, игреневого, с широкими копытами, короткой спиной и длинным хвостом.
    Арфарра-советник подошел к мертвому и стал на него глядеть. Тот был все так же хорош собой, а руки в боевых кожаных рукавицах держали на груди старый хороший меч Остролист, с рукоятью, увитой жемчугом, и желобком для стока крови вдоль клинка.
    Киссур Ятун и Шодом Опоссум стояли по правую и левую руку от Арфарры, взявшись за рукояти мечей, и было ясно, что они не пощадят того, кто осмелится тронуть гостя.
    Арфарра-советник стоял четверть часа, и когда он понял, что никто в замке не решится напасть на гостя, даже горожане, он склонил голову и повернулся, чтобы идти.
    Тут, однако, один из юношей дома довольно громко сказал, что, верно, гость так торопился попрощаться с мертвецом, что и погребальный дар забыл.
    Арфарра-советник усмехнулся, поискал глазами, - однако, у него и в самом деле ничего при себе не было. Тогда он снял с себя бирюзовый плащ государева посланца, затканный золотыми шестиугольниками и пчелами меж веток и листьев, и пояс из черепаховых пластинок с яшмовой личной печатью, присланной экзархом Варнарайна, и бросил плащ и пояс на вязанку к ногам Марбода. А сам остался в простом зеленом паллии.
    Потом он повернулся и ушел, и никто его не задерживал.
    Арфарра-советник вернулся во дворец и заперся в розовом кабинете. Там он сел за столик для "ста полей", и расставил фигурки так, как в последней партии, что он играл и не доиграл с Клайдом Ванвейленом. Он стал прикидывать, чем могла кончиться партия. Но, по правде говоря, было видно, что советник выигрывал и так и так. Клайд Ванвейлен был очень хорошим игроком и отлично знал нынешние правила игры. Однако историю игры он не знал, и, сколько Арфарра-советник ему ни растолковывал, тайных соответствий не чувствовал.
    Тут скрипнуло потайное зеркало, и в кабинет вошел Даттам.
    - Что с вами? - спросил Даттам.
    - Так, - ответил Арфарра, - задумался над ходом.
    - Поглядите на себя в зеркало, - сказал Даттам.
    Арфарра подумал, что, наверное, опять кровь на лбу, подошел к зеркалу и увидел, что волосы у него поседели.
    - Это я, наверное, в замке Кречетов перепугался, - сказал Арфарра. - Однако, я хочу поглядеть на город. Посветите мне.
    - Я вам не прислужник - носить светильники.
    Тогда советник Арфарра сам взял большую посеребренную лампу, увитую виноградными кистями и листьями, раздвинул дверь и пошел по наружной галерее. Даттам вышел с ним. В лампе, надо сказать, нужды не было: ночь была светлая, в Мертвом городе повсюду горели огни, и во дворе замка Белых Кречетов пламя костра вздымалось выше стен.
    Арфарра-советник поднял лампу и этак помахал ей, вверх-вниз. Потом Арфарра вернулся в кабинет, а Даттам остался в галерее.

***

    Этой ночью стало ясно, что милость неба и вправду на стороне империи: потому что не успел как следует разгореться погребальный костер Марбода Белого Кречета, как далеко-далеко сделался вихрь и гром, налетели голубые мечи, закружились оранжевые цепы, накинулись на дамбу в верховьях и стали ее трепать и мять.
    Весь собранный паводок хлынул в старое русло, подметая людей, палатки и недавние постройки. Этого, однако, было мало. Наводнения в Ламассе раньше случались часто, и сам город был всегда от них в безопасности. Тут, однако, божья рука расчислила поток так, что волна прошла через залив, ударилась об один берег, о другой, поднялась к западной городской стене и смыла берег вместе со стеной и примыкавшей к ней городской ратушей.
    Этой ночью от воды погибло много всякого добра, хотя некоторые из вассалов Белых Кречетов хвастались, что от погребального огня Марбода Белого Кречета добра погибло еще больше.
    Наутро в городе был мятеж: народ почему-то решил, что во всем виноват обвинитель Ойвен, его выпихнули на мостовую, а остатки вечером снесли с повинной к королевскому замку.
    Что же до Арфарры-советника, то всему на свете, даже народному доверию, приходит конец. И хотя все соглашались, что Арфарра-советник достойный человек, все же, как ни крути, это он построил дамбу, которую разрушил Золотой Государь. Большинству казалось, что, если бы советник не был одержим ложной жалостью и положил в основание дамбы строительную жертву, то дамба была бы Золотому Государю не по зубам.
    Горожане и рыцари вместе явились с повинной к королевскому замку, и король принял от них их прежние прошения и сжег, не преступая полагающихся церемоний. Киссур Ятун и Шодом Опоссум, однако, бежали с немногими приверженцами в Золотой Улей, на лодках, и там впоследствии погибли очень достойно.
    А горожане, будучи людьми рассудительными, согласились, что Золотой Государь, был, без сомнения, прав, потому что если бы началась война и осада города, то результат был бы тот же самый, а людей и имущества погибло бы несравненно больше.

***

    Клайду Ванвейлену никто не сказал, что горожане собрались-таки бунтовать, и он думал, что со смертью Кукушонка все кончилось. Впрочем, он думал мало, а больше лежал в забытьи. Ночью ему мерещилась всякая жуть.
    К полудню он проснулся, и монашек у постели сказал ему:
    - Чтой-то вы, господин советник, живой или мертвый ночью по балкону бегали?
    Клайд Ванвейлен встал с постели, поглядел в окно на галерею и увидел, что, оказывается, все ночное было не сном, а явью.
    Ванвейлена опять уложили в постель, а скоро к нему явились господин Даттам и Сайлас Бредшо.
    Ванвейлен поглядел в сторону занавешенного окна, за которым полгорода смыло наводнением, и спросил:
    - Это что: начало власти империи?
    - Нет, - ответил Даттам, - это конец власти Арфарры. Завтра я уезжаю в империю, потому что то, что происходит в империи, важнее того, что уже произошло здесь. И я беру Арфарру с собой, потому что господин экзарх считает, что он здесь больше пользы не принесет, и сейчас при короле будет другой человек.
    Что же до вас, господин Ванвейлен, - я вас также беру в империю. Дом ваш сожжен, и корабль вчера утонул. А главное - все считают вас убийцей Марбода Кукушонка.
    Разубедить их в этом будет весьма сложно, при таких несомненных доказательствах, как сгоревший дом и разбитый корабль, и я не дам в этой стране за вашу жизнь, - Даттам прищурился, - даже монетки из глупого серебра.

***

    Поздно вечером, в час совершенно неожиданный для поездки, господин Даттам выехал из дворца к Голубым Горам. Через пять дней быстрой езды нагнали караван, а еще через неделю достигли горных перевалов и пришли к порогу страны Великого Света. Двое, однако, людей в караване не видали ни разу друг друга, потому что не поднимались с носилок.
    Клайд Ванвейлен так и не видел летних дорог и зеленых полей, потому что все никак не мог оправиться от отравы, и еще сильно простудился, пролежав два дня на холодном камне.
    Что ее до советника Арфарры, который тоже был в забытьи, то тут понятного было мало: ведь его никто не трогал и ничем не поил, и все свои решения, до самого последнего мига, он всегда принимал сам.